– Моя мать — святая. Ты должна её слушаться.
Геннадий сказал это спокойно. Как очевидную вещь.
Мы сидели на кухне. Свекровь только что ушла. С нашими зарплатами. В очередной раз.
– Гена, это наши деньги.
– Мама их сохранит. Для нас же.
– Мы уже пять лет отдаём. Где они?
– На счету. Копятся.
– Я хочу увидеть выписку.
Он посмотрел на меня. Удивлённо. Будто я сказала что-то неприличное.
– Ты не доверяешь моей матери?
Пять лет. Шестьдесят месяцев. Почти пять миллионов рублей.
И ни копейки обратно.
***
Мы познакомились семь лет назад. Мне было тридцать пять, ему — сорок два. Оба после разводов. Оба искали стабильности.
Геннадий казался надёжным. Работал инженером на заводе. Не пил. Не гулял. Маму любил.
Маму любил — это я тогда считала плюсом. Заботливый сын. Значит, и муж будет заботливый.
Как же я ошибалась.
Зинаида Фёдоровна жила отдельно. В хорошей квартире на другом конце города. Мы виделись раз в неделю — обеды по воскресеньям.
Первые два года всё было нормально. Она улыбалась, хвалила мою готовку, говорила правильные слова. "Какая ты хозяйственная". "Гене повезло". "Вы такая красивая пара".
Я верила. Радовалась, что со свекровью — хорошие отношения. Не то что у подруг.
А потом начались деньги.
***
Это случилось после второй годовщины свадьбы.
Мы сидели за столом у Зинаиды Фёдоровны. Она приготовила праздничный обед. Торт. Шампанское.
И разговор.
– Дети, мне нужно с вами поговорить.
Она всегда называла нас "дети". Мне было тридцать семь. Геннадию — сорок четыре. Дети.
– Слушаем, мама, — Геннадий отложил вилку.
– Вы два года женаты. Пора думать о будущем.
– О каком будущем?
– О квартире. Своей. Не в ипотеку — а за наличные.
Мы жили в моей квартире. Однокомнатная, маленькая, но своя. До брака ещё купила.
– У нас есть квартира, — сказала я.
– Однушка? Для семьи? Несерьёзно.
– Нам пока хватает.
– Пока, — она подчеркнула это слово. — А потом? Дети пойдут? Куда их?
Детей у нас не было. И не планировалось — по здоровью. Но Зинаида Фёдоровна об этом не знала. Или делала вид, что не знает.
– Мама дело говорит, — кивнул Геннадий.
– Дело. Вот что я предлагаю.
Она достала листок. Расчёты. Цифры.
А знаешь, девочки молча терпят не только на работе: Свекровь раздавала наши вещи родственникам — "Вам не нужно, у вас много". Телевизор отдала
– Вы оба работаете. Сколько получаете?
– Я — пятьдесят пять тысяч, — сказала я.
– Я — семьдесят, — добавил Геннадий.
– Итого — сто двадцать пять. Расходы?
Я назвала: коммуналка, еда, транспорт.
– Тысяч сорок-сорок пять, — подсчитала свекровь. — Остаётся восемьдесят.
– Примерно.
– Вот эти восемьдесят — ко мне. На хранение.
Я не сразу поняла.
– В каком смысле — на хранение?
– Я буду копить для вас. На квартиру. Вы молодые, потратите на ерунду. А так — будет под контролем.
Под контролем. Её контролем.
– Зинаида Фёдоровна, мы сами можем копить.
– Можете. Но не будете. Знаю я вас. То отпуск, то телефон новый, то ещё что-то. А так — чётко, каждый месяц.
Геннадий смотрел на мать. С обожанием.
– Мама права, Наташ. Она плохого не посоветует.
– Но это наши деньги.
– Они и останутся нашими. Просто — у мамы.
Просто у мамы. Восемьдесят тысяч в месяц. У мамы.
Я хотела сказать "нет". Хотела встать и уйти. Хотела объяснить, что это — ненормально.
Но посмотрела на Геннадия. На его глаза. Он так хотел, чтобы я согласилась.
– Хорошо, — сказала я. — Попробуем.
Это было моей главной ошибкой.
***
Первые месяцы я успокаивала себя.
Это временно. Это для нашего блага. Это — накопления.
Каждый месяц, в день зарплаты, мы ехали к Зинаиде Фёдоровне. Отдавали восемьдесят тысяч. Наличными.
Почему наличными? Она сказала — так надёжнее. Банки обманывают. А у неё — сейф.
Сейф. Я даже не знала, где он стоит.
После каждой передачи денег — обед. Улыбки. "Молодцы, дети". "Вот увидите, через несколько лет — своя квартира".
Я верила. Считала месяцы.
Через год — девятьсот шестьдесят тысяч.
Через два — почти два миллиона.
Деньги и отношения в семье — тема деликатная: "Ты мелочная!": свекровь обиделась, когда я посчитала, во сколько нам обходятся её «лекарс
– Зинаида Фёдоровна, можно посмотреть, сколько накопилось?
Она улыбнулась. Снисходительно.
– Наташенька, зачем тебе? Копятся. Всё в порядке.
– Просто хочу знать. Для понимания.
– Понимание — это доверие. Ты мне не доверяешь?
Геннадий вмешался:
– Наташ, мама права. Не надо лезть в эти дела.
– Это наши деньги.
– Они у мамы. В надёжном месте. Чего тебе ещё?
Чего мне ещё. Хороший вопрос.
Я хотела видеть цифры. Хотела знать — куда идут деньги. Хотела контроля.
Но его не было.
***
На третий год я впервые попросила вернуть часть денег.
У нас был юбилей — пять лет знакомства. Хотели съездить в отпуск. Турция, неделя, ничего особенного.
– Зинаида Фёдоровна, нам нужно сто тысяч. На отпуск.
Она смотрела на меня. Долго.
– На отпуск?
– Да. Мы три года не были нигде.
– А кто вам мешал?
– Мы отдавали деньги вам. На хранение.
– Вот именно. На хранение. На квартиру. Не на развлечения.
– Но это наши деньги. Мы заработали.
– И я их храню. Для вас же. Чтобы вы не разбазарили.
Разбазарили. Отпуск — это разбазаривание.
– Зинаида Фёдоровна, пожалуйста.
– Нет.
Одно слово. Без объяснений.
Я посмотрела на Геннадия. Он сидел молча. Смотрел в тарелку.
– Гена?
– Мама права, Наташ. Сначала — квартира. Потом — развлечения.
– Мы три года уже копим!
– И сколько накопили? Два миллиона? Этого мало. Нужно хотя бы пять.
Пять миллионов. Ещё три года.
Я встала из-за стола. Вышла на балкон.
Плакала. Тихо, чтобы не слышали.
Это был первый раз. Не последний.
***
Четырнадцать раз за пять лет я просила вернуть деньги.
На отпуск — нет.
На ремонт — нет.
На машину — нет.
На лечение зубов — нет.
На подарок маме — нет.
Четырнадцать раз — четырнадцать отказов.
Каждый раз — одно и то же.
"Это на квартиру".
"Не разбазаривайте".
"Потерпите".
"Мама знает лучше".
Мама знает лучше. Геннадий повторял это как мантру.
Сорок девять лет. Взрослый мужчина. И мама знает лучше.
А я? Я смотрела и не понимала — как так?
Почему он не видит?
Почему не защищает?
Почему позволяет матери распоряжаться нашими деньгами?
Ответ был прост: потому что для него это — нормально.
Он вырос так. Мама решает. Мама контролирует. Мама — святая.
И я должна была это принять.
Или — нет?
***
На четвёртый год я заметила кое-что странное.
У Зинаиды Фёдоровны появилась новая машина. Корейский кроссовер. Неплохой.
– Мама, откуда машина?
Геннадий спросил за обедом. Удивлённо.
– Купила.
– На какие деньги?
– На свои.
На свои. А какие у неё "свои"? Пенсия — сорок тысяч. Квартира — своя, без ипотеки. Откуда деньги на машину?
Я промолчала. Но запомнила.
Через полгода — ремонт в её квартире. Хороший. Дорогой. Натяжные потолки, плитка, новая сантехника.
– Мама, ты делаешь ремонт?
– Да. Пора уже.
– И сколько стоит?
– Тебе-то что?
Геннадий не настаивал. Я — тоже.
Но я считала.
Машина — минимум миллион. Ремонт — тысяч семьсот. Откуда?
От нас. Больше неоткуда.
Мы отдали ей почти четыре миллиона за четыре года. А она — машину купила. Ремонт сделала.
"На хранение". "На квартиру".
Какую квартиру?
***
Я начала откладывать тайно.
Понемногу. Три тысячи в месяц. Пять тысяч. Сколько могла.
Открыла счёт на своё имя. Никому не сказала.
Геннадий не замечал. Он вообще мало что замечал.
Он приходил с работы, ужинал, смотрел телевизор, ложился спать. Выходные — у мамы. Или — дома, но с мамой по телефону.
"Мама сказала..."
"Мама посоветовала..."
"Надо спросить у мамы..."
Сорок девять лет. Спросить у мамы.
Иногда мне хотелось кричать. Трясти его за плечи. Говорить: "Ты — взрослый мужик! Принимай решения сам!"
Но я молчала.
Потому что боялась услышать: "Моя мать — святая. Ты должна её слушаться".
Он говорил это. Много раз. Пять лет.
И я — слушалась. Как дура.
***
Всё изменилось из-за мамы.
Моей мамы. Валентины.
Ей исполнилось шестьдесят восемь. И она заболела. Серьёзно.
Нужна была операция. Хорошая клиника. Деньги.
Триста тысяч. Срочно.
Я поехала к Зинаиде Фёдоровне. Одна. Без Геннадия.
– Мне нужны деньги.
Она смотрела на меня. Спокойно.
– На что?
– Мама болеет. Нужна операция.
– Сколько?
– Триста тысяч.
– Это много.
– Я знаю. Но это — из наших денег. Которые мы вам отдавали.
Пауза. Долгая.
– Наташа, эти деньги — на вашу квартиру.
– Моя мать умирает!
– Не преувеличивай. Люди болеют, люди выздоравливают.
– Ей нужна операция. Сейчас.
– Тогда пусть сама и платит.
Сама. Моя мама — пенсионерка. Сорок две тысячи в месяц.
– У неё нет таких денег.
– Это — её проблема.
Её проблема. Моя мать — её проблема.
– Зинаида Фёдоровна, мы пять лет отдавали вам деньги. Почти пять миллионов. Я прошу вернуть триста тысяч. На лечение.
– Нет.
– Почему?
– Потому что это — не твои деньги.
Не мои. Моя зарплата. Пять лет. Не мои деньги.
– Чьи тогда?
– Ваши. С Геной. Общие. И я их храню.
– Тогда спросите Гену.
– Гена со мной согласен.
Откуда она знала? Он ничего ещё не сказал.
Вечером я спросила его.
– Гена, мне нужны деньги. На операцию маме.
– Знаю. Мама рассказала.
– И что ты думаешь?
– Что мама права.
– Права — в чём?
– Эти деньги — на нашу квартиру. Не на твою мать.
Твою мать. Не нашу семью. Твою мать.
– Гена, это моя мама. Она может умереть.
– Не преувеличивай. Найди другой выход.
Другой выход. Какой?
Я взяла кредит. На своё имя. Триста тысяч под грабительский процент.
Мама сделала операцию. Выжила.
А я осталась с долгом. И с ненавистью.
К свекрови. К мужу. К себе — за пять лет терпения.
***
После этого я изменилась.
Перестала ездить к Зинаиде Фёдоровне на воскресенья. Сказала — работаю.
Перестала отдавать всю сумму. Говорила — задержали зарплату. На самом деле — откладывала.
Перестала верить.
Геннадий замечал. Злился.
– Наташ, мама обижается.
– Пусть обижается.
– Что с тобой происходит?
– Ничего. Просто устала.
– От чего?
– От всего.
Он не понимал. Или — не хотел понимать.
Мама — святая. А я — неблагодарная.
Ольга, моя подруга, говорила:
– Наташа, беги. Пока не поздно.
– Куда бежать?
– Куда угодно. Только подальше от этой семейки.
– Но мы женаты. Семь лет.
– И что? Семь лет — не приговор. Люди разводятся.
– А деньги?
– Какие деньги?
– Пять миллионов. Которые у неё.
– Ты их не получишь. Никогда. Она не отдаст.
Я знала. Чувствовала.
Но всё равно надеялась. На что-то.
***
Развязка пришла через полгода после того разговора.
Я решила: хватит. Нужно увидеть цифры. Реальные.
Пришла к Зинаиде Фёдоровне. Одна. В будний день.
– Наташа? Что-то случилось?
– Нет. Просто хочу поговорить.
– О чём?
– О деньгах.
Она напряглась. Едва заметно, но я увидела.
– Каких деньгах?
– Которые мы вам отдавали. Пять лет. Восемьдесят тысяч в месяц.
– И?
– Хочу увидеть, сколько накопилось.
Пауза.
– Зачем?
– Затем, что это — наши деньги. Мои и Гены. И я имею право знать.
– Ты мне не доверяешь?
Старая песня. Но я больше не собиралась подпевать.
– Нет. Не доверяю. Покажите счёт. Или выписку. Или сейф. Что угодно.
Она смотрела на меня. Долго. Потом встала.
– Хорошо. Пойдём.
Мы пошли в спальню. Там стоял шкаф. В шкафу — сейф. Маленький, металлический.
Она открыла его.
Внутри — документы. Какие-то бумаги. И — пачка денег. Небольшая.
– Вот.
– Что — вот?
– Ваши накопления.
Я взяла пачку. Пересчитала.
Сто пятьдесят тысяч.
– Сто пятьдесят тысяч?
– Да.
– За пять лет?!
– Остальное — потратила.
Потратила. Она потратила. Наши деньги.
– На что?
– На вас же. На обеды. На подарки. На помощь.
– Какую помощь?!
– Разную. Вы не замечали — а я заботилась.
Заботилась. Пять миллионов — заботы.
– Зинаида Фёдоровна, вы украли наши деньги.
– Не смей так говорить!
– Вы обещали копить на квартиру. Где квартира?
– Ещё не хватает.
– Ещё? Пять миллионов — не хватает?!
– Я потратила на необходимое.
Машина. Ремонт. "Необходимое".
– Вы потратили на себя.
– Я имею право! Я столько сделала для Гены! Для вас!
– Вы нас обокрали.
Она встала. Губы побелели.
– Вон из моего дома.
– С удовольствием.
Я взяла пачку денег — сто пятьдесят тысяч. Положила в сумку.
– Это я забираю.
– Это — мои деньги!
– Это — то, что осталось от наших.
Вышла. Хлопнула дверью.
Вечером был скандал.
***
Геннадий пришёл домой в ярости.
– Что ты сделала?!
– Забрала наши деньги.
– Ты украла у моей матери!
– Она украла у нас. Пять лет. Пять миллионов.
– Она копила!
– Она потратила. На машину. На ремонт. На себя.
– Ты лжёшь!
– Спроси у неё. Где деньги?
Он замолчал.
– Гена, я была в сейфе. Там — сто пятьдесят тысяч. Всё. Остальное — нет.
– Может, в банке...
– Какой банк? Она говорила — банки обманывают. Наличные.
– Может, вложила куда-то...
– Вложила. В машину. В плитку. В себя.
Он сел. Обхватил голову руками.
– Это невозможно.
– Это правда.
– Мама не могла...
– Могла. И сделала.
Он молчал. Долго.
Потом поднял голову. Посмотрел на меня.
– Ты всё равно не должна была забирать деньги. Это — неуважение к маме.
Неуважение. К маме.
Пять миллионов — украдено. И я — неуважаю.
– Гена, ты слышишь себя?
– Слышу. Моя мать — святая. Ты должна была её слушаться.
Святая. Снова.
Я встала.
– Я ухожу.
– Куда?
– К себе. В свою квартиру. Которую не продала, слава богу.
– Наташа!
– Мы закончили, Гена. Я пять лет терпела. Хватит.
Я пошла в спальню. Собрала вещи. Чемодан, сумка.
Он стоял и смотрел.
– Ты не можешь уйти.
– Могу.
– А развод?
– Подам завтра.
– А квартира?
– Моя. До брака.
– А деньги?
– Какие? Которые твоя мать украла?
Он молчал.
Я взяла вещи. Вышла.
Он не остановил.
***
Три месяца прошло.
Развод оформили. Быстро. Имущества общего почти не было — квартира моя, машины нет, счёт у меня — тайный.
Геннадий не сопротивлялся. Наверное, мама сказала — пусть уходит.
Мама. Святая.
Деньги я не получила. Ни копейки.
Зинаида Фёдоровна заявила: "Всё потратила на вас". Доказать обратное — невозможно. Расписок не было. Договоров не было. Только — наличные. Каждый месяц.
Пять миллионов. Растворились.
Ольга говорила:
– Надо было судиться.
– С чем? Нет доказательств.
– Можно было попробовать.
– И потратить ещё годы? Нервы? Здоровье?
Она молчала.
– Я ушла. Это главное.
– А деньги?
– Считай — плата за опыт.
Дорогой опыт. Пять миллионов. Пять лет.
Но я жива. Здорова. Свободна.
Мама выздоровела. Живёт со мной теперь. Помогаю ей.
Кредит плачу. Осталось полтора года.
Тайные накопления — целы. Двести тысяч. Подушка безопасности.
Я начинаю заново.
***
Иногда думаю: правильно ли я сделала?
Пять миллионов — не мелочь. Может, надо было судиться? Требовать? Бороться?
Но с кем бороться? С женщиной, которая клянётся, что потратила на нас? С мужем, который верит маме больше, чем жене?
У меня не было сил. Не было доказательств. Не было поддержки.
Я просто ушла.
С тем, что смогла унести.
Подруги говорят — правильно. Мама говорит — правильно.
А я — не знаю.
Часть меня кричит: "Пять миллионов! Твоих денег! Как можно было просто уйти?!"
Другая часть отвечает: "А что ты могла сделать? Судиться годами? Жить с человеком, который выбирает мать?"
Не знаю.
Геннадий так и живёт с Зинаидой Фёдоровной. Вернулся к ней. Взрослый мужчина, сорок девять лет — и вернулся к маме.
Она, говорят, рассказывает всем:
"Наташка бросила Генку ради денег. Вот какая неблагодарная. Мы для неё столько сделали — а она ушла".
Ради денег. Ушла ради денег.
А на самом деле — я ушла от тех, кто пять лет меня обманывал. Кто брал мою зарплату и тратил на себя. Кто отказал в деньгах на лечение моей матери.
Это — не ради денег. Это — ради себя.
Или я себя оправдываю?
Не знаю.
Знаю одно: сейчас я просыпаюсь без тяжести в груди. Без страха. Без "мама сказала".
Это — свобода?
Или — поражение?
Правильно я сделала, что просто ушла?
Или надо было судиться, требовать деньги обратно?
Пять миллионов — это много. Очень много.
Но пять лет жизни — ещё больше.
Как бы вы поступили на моём месте?
То, что обсуждают: