- Главное — потом не жалеть - Совет отца заставил меня подумать ещё раз перед свадьбой... В день свадьбы я получила букет от бывшего. Это разрушило мою жизнь
Света, снова ахая над разбитым пузырьком и пятном на паркете, пыталась промокнуть его салфетками, бормоча что-то про «нервы» и «нужно было выпить сразу». Алиса стояла неподвижно, всё ещё чувствуя на своей голове ледяное прикосновение Ирины Викторовны и тот ножевой укол — «достойная».
В дверь снова постучали. На пороге стоял растерянный юноша в униформе службы доставки отеля, сжимая в руках огромный, невероятный букет.
— Простите… Мне сказали, в этот номер. Для невесты, — пробормотал он.
Света взвилась.
— Что ещё? Цветы уже привозили! Розы белые, они в холле стоят!
— Я… не знаю. Мне вот это отдали, — парень неуверенно протянул тяжёлый букет.
Алиса взглянула — и воздух перехватило.
Это были ирисы. Десятки сине-фиолетовых, бархатных ирисов с жёлтыми язычками-вспышками. Скромные, непарадные, пахнущие не теплицей, а чем-то диким, весенним, влажным. Её цветы. Те самые, которые она любила всегда. Максим присылал розы. Алые, белые, кремовые. Всегда розы. «Классика», — говорил он. Ни разу не спросил.
— Ой, какие странные! — сморщила нос Света. — Ирисы… это же почти сорняки. Кто это мог? Колхозавр какой то прислал видимо.
Алиса уже знала. Сердце бешено колотилось где-то в горле. Она шагнула вперёд, взяла букет. Он был тяжёлый, живой. Среди стеблей торчала маленькая, простая карточка.
Дрожащей рукой она вынула её.
«Алисе. Чтобы помнила, что есть и другая красота. С.»
Почерк. Его почерк. Неровный, чуть угловатый. Всё внутри перевернулось и рухнуло. Комната поплыла.
— Аль? Ты чего? — испуганно спросила Света. — Бледная вся. Давай я…
— Выйди, — тихо сказала Алиса.
— Что?
— Выйди, Свет! На пять минут! Оставь меня, пожалуйста, одну! — голос её сорвался, стал визгливым, почти истерическим.
Света, подпрыгнула и напуганная, выскочила из номера, бормоча: «Ладно, ладно, я за кофе схожу…»
Дверь закрылась. Алиса стояла, прижимая к себе холодные, упругие стебли ирисов, и давилась рыданиями. Они накатывали волной, смывая тушь, душа, выворачивая наизнанку.
И воспоминания, которые она годами запирала в самом дальнем чулане души, вырвались наружу, сметая всё на своём пути.
Не этот номер-люкс, а та крохотная, протекающая кухня в хрущёвке. Не тишина, а его гитара, вечно расстроенная, и их дурацкое, фальшивое пение под аккомпанировку дождя за окном. Не обсуждение ипотечных ставок, а бесконечные, пьяные споры о КиШ и Цое, и конечно же о том, является ли чёрно-белая фотография умершего двора искусством. Его смех, когда она, разозлившись во время спора, швыряла в него подушку. Его руки, запачканные проявителем, нежные на её лице. «Ты у меня самая настоящая, — шептал он тогда. — Самая живая. И глаза у тебя, как у той кошки с фотографии Картье-Брессона… грустные и вечные».
Он видел её. Видел не «достойную девушку», а её — запутанную, смешную, злую, увлечённую, живую. Любил не за соответствие стандартам, а вопреки всему. За внутренний мир, который она сейчас, сегодня, продавала с молотка за квадратные метры и чувство ложной защищённости.
Слезы текли градом, капали на бархатные лепестки ирисов. Она шмыгнула носом, грубо, по-детски вытерла лицо ладонью, смазав тушь по всей щеке. Потом, почти не осознавая своих действий, схватила телефон. Пальцы сами нашли номер в архиве. Он не был удалён. Она не могла.
Набрала. Сердце колотилось так, что было слышно в ушах.
Он поднял трубку сразу, после первого гудка.
— Алё? — Его голос. Тот самый. Чуть хрипловатый, тихий. Не «солнышко». Просто «Алё?».
И её прорвало.
— Зачем?! — выкрикнула она, и голос сломался на полуслове. — Зачем ты это прислал?! Что тебе надо? Я… я сегодня выхожу замуж! Ты понимаешь? Сегодня! Зачем? Чтобы напомнить? Чтобы я… чтобы я… — Она захлёбывалась слезами, слова путались, становились бессвязными.
На той стороне была тишина. Потом он вздохнул. Не осуждающе. С грустью.
— Алик… — Он всегда называл её так. Только он. — Спокойно. Дыши.
— Я не могу дышать! — закричала она в трубку. — Всё не так! Всё не то! Ты испортил всё!
— Я не хотел портить, — голос его был спокойным, как глубокое озеро после её шторма. — Честно. Увидел твоё фото… и вспомнил, как ты однажды сказала, что ненавидишь розы. Что они бездушные. А ирисы — они с характером. Как ты.
Она зарыдала, прижав ладонь ко рту, чтобы не закричать.
— Просто чтобы ты улыбнулась, — тихо продолжил он. — Хоть раз сегодня. По-настоящему. Не для фотографа. Для себя. Прости, если помешал. Больше не буду.
Этот разговор. Эта тишина в его голосе. Это отсутствие претензий, давления, расчёта. Это был глоток чистого, холодного, спасительного воздуха в удушающей, сладковатой атмосфере лжи, в которой она тонула с самого утра.
Она не могла говорить. Только всхлипывала в трубку, маленькая, потерянная девочка, а не невеста в платье за полмиллиона.
— Всё будет хорошо, Алик, — сказал он на прощание. — Решай то, что нужно тебе. Только себе. Я… я рад был услышать твой голос.
Он, не дождавшись ответа, первым положил трубку.
После завершения звонка в номере воцарилась не тишина, а звон. Звон в ушах от только что прорвавшейся плотины чувств. Алиса стояла, сжимая телефон, будто это была соломинка, за которую она только что ухватилась в бушующем океане. Ладонь была мокрой от слёз и пота.
Он не сказал «вернись». Он не сказал «я тебя люблю». Он сказал: «Чтобы ты улыбнулась. По-настоящему». И в этой фразе не было ни капли давления, ни грамма ожидания. Только… понимание. И сожаление. Такое тихое, такое взрослое.
Она медленно опустилась на пол, обхватив колени. Холод паркета проникал сквозь тонкий шёлк подъюбника, возвращая к реальности. Пахло ирисами. Настоящими, земными, не выхолощенными оранжереей. Она закрыла глаза и вдохнула этот запах полной грудью. Он был грубым, с горчинкой. Он не маскировал, а обнажал. Как его голос.
И в этот момент её пронзила не боль, а ясность. Ужасающая ясность.
Она плакала не о Сергее. Не о прошлой любви. Она плакала о *себе*. О той Алисе, которая была способна на такую простую, такую настоящую радость. Которая смеялась до слёз, спорила до хрипоты, любила без гарантий и расчёта. Которая могла получить букет сорных, по мнению Светы, ирисов и почувствовать себя королевой. Потому что их дарили *ей*, а не «невесте». Видели *её*, а не выгодную партию.
Рядом на ковре лежал телефон. Безжизненный, чёрный. Он не присылал смс от Максима. Он звонил, чтобы проверить расписание. Он спрашивал про готовность. Он строил «команду».
А Сергей… Сергей прислал цветы, которые она любила. Зная, что это её последний день в качестве свободной женщины. Не чтобы сорвать его. А чтобы подарить ей один-единственный, неподдельный момент. Просто чтобы она улыбнулась. Для себя.
Это была не романтика. Это было свидетельство. Свидетельство того, что она когда-то была жива. По-настоящему. И это знание обжигало сильнее любых слов Ирины Викторовны. Потому что в нём заключался страшный вопрос: «А что, если всё ещё может быть иначе? Что, если эта жизнь не кончилась, а только спит, задавленная страхом и ложью?»
Она подняла голову и уставилась на заветный листок с расписанием. Пункт 14 горел в её сознании, как обвинение. Её будущее было расписано по минутам. И в нём не было ни одной строчки на случай, если невесте захочется плакать. Или смеяться не для фотографа. Или просто молча смотреть в окно. В нём не было места живому человеку. Только для роли.
Глоток воздуха после его звонка обернулся ледяной, тошнотворной правдой: последний час, который у неё был до начала этой безупречно спланированной ловушки, стремительно таял. И ей нужно было решить — позволить захлопнуться капкану, щёлкнувшему в пункте 14… или судорожно, в последний момент, вырвать из него свою уже израненную, но всё ещё живую ногу. Ценой всего.
Она долго сидела на полу, обняв колени, уткнувшись лицом в ирисы. Их влажный, терпкий запах был противоядием от вони разбитой валерьянки и дорогих духов.
Постепенно рыдания утихли. Осталась пустота, но странно-светлая. Как после грозы.
Она поднялась, подошла к зеркалу. Вид был жалкий: размазанная тушь, красные глаза, испорченная помада. Она не стала ничего поправлять. Взяла со стола единственный документ сегодняшнего дня, который имел значение — распечатанное, в строгой папке, «Расписание свадебного дня Максима и Алисы».
Открыла. Всё было расписано по минутам. Как боевой план.
*10:45 – прибытие невесты в ЗАГС.*
*11:00 – начало церемонии.*
*11:20 – обмен кольцами.*
*11:25 – поздравления от гостей, фотовспышки.*
Её глаза скользили по пунктам, холодным и безличным. И остановились на пункте 14.
*11:30 – Первый поцелуй как супругов. Улыбка для фотографа. Важно: держать паузу 5-7 секунд для качественных снимков.*
**«Улыбка для фотографа.»**
Она прочла эту фразу ещё раз. И ещё. Не «поцелуй любимой», не «радостные объятия». **Улыбка. Для Фотографа.**
Это была не жизнь. Это была режиссура. Постановка. И она, Алиса, была всего лишь главной актрисой в чужом, безупречно спланированном спектакле.
Букет ирисов, скромный и яркий, лежал рядом, напоминая о другой красоте. О другой, не поставленной, не расписанной по минутам жизни. Которая, возможно, была беднее. Но была настоящей.
Она опустила листок с расписанием. Он зашуршал в абсолютной тишине. До начала церемонии оставалось тридцать пять минут
Продолжение, если интересно,напишите в комментариях, нужно ли? Тогда будет на этом канале, подписывайтсь и не забудьте поставить ЛАЙК рассказу. Так же поддержите мотивацию донатом по ссылке ниже
Начало ниже по ссылке
Продолжение