- Зачем я выхожу замуж за нелюбимого? - Я сбежала из-под венца за час до начала. Теперь он требует с меня деньги...
Тишина в номере-люксе была густой, натянутой, как шёлк на её бедрах. Алиса стояла перед зеркалом в полный рост, и незнакомая женщина с безупречной укладкой и нарисованными стрелками смотрела на неё с холодным любопытством. Платье, которое стоило как год её зарплаты, тяжело лежало на плечах. Не физически — оно было легким, — а всей своей неотвратимой значимостью.
Визажист и парикмахер, щебетавшие, как птицы, уже ушли. Осталась только она. И эта женщина в зеркале.
В голове, вместо лихорадочного счастья, чётко и ясно, как бухгалтерский отчёт, выстраивались пункты:
- Квартира в Центре Москвы. Собственная, не съёмная конура на окраине за МКАД.
- Стабильность. Больше, деньги. Больше не надо дрожать над каждой копейкой, бояться больничного или сокращения. Можно и не работать, в принципе.
- Страховка от одиночества. Теперь у неё будет «семья». Пусть и такая, странная.
- Уважение. Наконец-то тётя Люда из Минска перестанет вздыхать: «Алисочка, ну когда же ты устроишься?»
Она попыталась улыбнуться. Отражение скривилось жалкой гримасой.
Завибрировал телефон. Максим. Его имя на экране — «Максим (жених)». Даже в записной книжке он был с пометкой, как бы напоминая ей и самой себе о его роли.
Она взяла трубку.
— Алло?
— Ты готова, солнышко? — Его голос был ровным, спокойным, как всегда. Ни единой дрожи, ни тени волнения. — У нас всё по расписанию. Выезд через пятьдесят минут. Не опаздывай, пожалуйста. Координатор говорит, если мы сбиваемся с графика больше, чем на десять минут, потом начнётся накладка с банкетным залом.
«Солнышко». Он называл её так с самого начала. Ласково, но безличнo. Как будто заучил по книжке «100 фраз для построения успешных отношений».
— Я… почти, — выдавила Алиса.
— Отлично. Я уже в зале. Мама волнуется. — В его голосе послышались какие-то отдалённые голоса, смех. Он прикрыл трубку рукой, сказал кому-то: «Да, сейчас, одну секунду». Потом снова ей: «До встречи, солнышко. Будь красоткой».
Он положил трубку, даже не дождавшись её ответа. Всегда так. Эффективно. Без лишних сантиментов.
Алиса опустила телефон. Ладонь вспотела. Внезапная тошнота подкатила к горлу. Она глубоко вдохнула, зажмурилась.
- Соберись. Все так живут. Все. Света же вышла. И ничего. Живёт. Не любит, но живёт. И квартира хорошая. И район. И не бьёт.
Но тут в тишину, разорвав её, как ножом, врезался звук смс. Не смс Максима. От другого, давно забытого номера.
Сергей. Серёжа.
Сердце ёкнуло дико, глупо, как у подростка. Дыхание перехватило. Она открыла сообщение, пальцы дрожали.
«Увидел твоё фото в свадебном платье. Смотрится… ну, не по-настоящему. Слишком всё гладко. Слишком правильно. Неестественно. Но если ты счастлива — я искренне рад за тебя».
Текст будто обжёг глаза. «Не по-настоящему». Три слова, и вся хлипкая конструкция её самоубеждения задрожала.
Перед глазами поплыли картинки. Не фотосессии в студии, как с Максимом, а смешные, кривые снимки. Она в растянутом свитере, с мокрыми от дождя волосами, смеётся, зажмурившись. Они с Сергеем в той убогой съёмной квартирке, где пол скрипел, зато на стене — его фотография какого-то старого двора, который он считал шедевром. Запах кофе и жаренной картошки. Его голос, тихий, чуть хрипловатый: «Аль, смотри, какая тень упала… это же просто космос!» И её смех, лёгкий, идущий из самого живота, а не вымученная улыбка для фотографа.
Она вгляделась в своё отражение. В эти идеальные стрелки, в эти уложенные с сантиметровой точностью пряди. В платье, которое выбирала не она, а стилист Максима, потому что «оно подчеркивает статус». Это была красивая, дорогая кукла. Не Алиса.
Что она делает?
Паника, острая и леденящая, ударила в солнечное сплетение. Воздух перестал поступать в лёгкие. Она схватилась за край туалетного столика, чтобы не упасть. В глазах у женщины в зеркале плескался настоящий, животный ужас.
— Что я делаю? — прошептала она губами, на которые только что так тщательно нанесли непачкающую помаду.
Слеза, первая, предательская и горячая, скатилась по щеке, размазав безупречный тон. Потом вторая. Она не всхлипывала, не рыдала. Она просто стояла и смотрела, как трещина, начавшаяся от смс, раскалывает её фарфоровое утро на тысячу острых, несовместимых осколков.
На столе тикали золотые часики — подарок от Ирины Викторовны, будущей свекрови. «Чтобы ты всегда ценила время, милая». До выезда оставался ровно час.
Прошлое налетело внезапно, безжалостно, как сметающий всё на своем пути порыв ветра. Не просто воспоминания — а запахи, тактильные ощущения, обрывки фраз, которые она давно заперла в самом дальнем чулане души.
От волнения или от духоты в номере, в горле встал ком. Она попыталась сглотнуть, но не смогла. Вместо этого в сознание упрямо полезла картинка: не этот холодный мрамор ванной, а трещина на потолке в той съёмной квартирке, которую они с Сергеем называли «нашей берлогой». Она всегда просыпалась первой и разглядывала эту трещину, похожую на реку на старинной карте. Он спал, отвернувшись, и она думала тогда: «Вот моя жизнь. Вот мой человек. И эта трещина над головой». И её переполняло не страх, а странное, щемящее счастье — от этой хрупкости, от этой общности против всего мира.
А сейчас над ней был безупречный натяжной потолок с хрустальной люстрой. И не было ни одной трещины. Ни единого изъяна. И это было невыносимо.
Из глаз, против её воли, выкатилась первая предательская слеза. Она побежала по щеке, оставляя на безупречном тоне фонда жемчужный, солёный след. Алиса зажмурилась, пытаясь остановить лавину, но было поздно.
И самое горькое — воспоминание о чувстве полной, абсолютной *принятости*. С ним она могла быть уставшей, злой, некрасивой, смешной, сварливой. Она могла говорить ерунду, носить растянутые свитера и не красить губы. Она была просто Алисой. Не «достойной невестой», не «удачным вариантом», не «подходящей по генотипу». Просто — Алисой.
А эти мысли, этот холодный список преимуществ — «квартира, стабильность, страхование от одиночества» — казались теперь не разумным выбором взрослой женщины, а предательством. Предательством той самой Алисы, которая верила когда-то, что главное в жизни — быть честной. Хотя бы с собой.
Слезы текли уже ручьём, беззвучно, неконтролируемо. Они капали на корсаж платья, оставляя тёмные пятна. Она не рыдала, не всхлипывала. Она просто стояла и тихо разрушалась изнутри, наблюдая, как идеальный макияж — этот последний бастион её сегодняшней роли — превращается в грязные разводы. В этом было что-то символичное: грим счастья не выдержал первого же прикосновения правды.
Она уронила голову на грудь, и её плечи задрожали. Это были не слёзы жалости к себе. Это были слёзы траура. Траура по той девушке, которой она была. По той любви, в которую верила. По тому бесстрашию, что когда-то в ней жило. Она хоронила всё это прямо сейчас, в этом роскошном гробу-номере, облачённая в саван из французского кружева.
И в глубине души, под всеми этими слоями страха и расчёта, что-то крошечное и почти забытое зашевелилось.
Что-то, что отчаянно кричало:
- Это не ты! Остановись!
Но голос был таким слабым, таким запуганным, что его почти не было слышно за рёвом прагматичных доводов и ледяным шёпотом страха:
- А что, если это твой последний шанс?
Она подняла заплаканное лицо и снова встретилась взглядом с отражением. В мокрых, расплывшихся глазах женщины в зеркале читался уже не просто испуг, а настоящая, животная тоска. Тоска по дому, которого нет. По себе, которую она потеряла.
Именно в этот момент, раздираемая на части прошлым и будущим, она и прошептала в ледяную тишину:
— Что я делаю?
Это был не вопрос. Это был стон. Предсмертный стон её истинного «я»
Если вам интересно продолжение, пишите в комментариях, ставьте ЛАЙК рассказу и не забудьте поддержать автора ДОНАТОМ по ссылке
Вторая часть