Она улыбалась. Вот что меня зацепило сразу.
Не так, как улыбаются от радости. А как улыбаются, когда уже всё. Когда слёзы кончились и осталась только эта стеклянная улыбка. Как витрина магазина, который давно закрылся.
Зашла в автобус, приложила карту. Прошла в конец салона. Пальто хорошее, дорогое когда-то. Сейчас на локтях ткань блестит. Сумка кожаная, а молния сломана. Вот по таким деталям всё и видно.
Народу мало. Вечер, среда. Она достала телефон, посмотрела на экран и убрала обратно. Потом ещё раз. И ещё. Как будто ждала звонка, которого не будет.
Думаю про себя: ну вот, опять.
Подошла к ней на остановке.
– Что-то ты невесёлая сегодня, — говорю.
Она подняла голову. Глаза сухие, но красные по краям. Как будто тёрла их долго и перестала час назад.
– А заметно? — усмехнулась она.
– Заметно, — киваю. — Я тут двенадцать лет людей вожу. Научилась видеть.
И тут она выдохнула. Так выдохнула, будто внутри что-то лопнуло.
– Можно я вам расскажу? — прошептала. — Мне больше некому.
Сажусь напротив. Рейс длинный. Пассажиров четверо. Слушаю.
– Мы познакомились четырнадцать лет назад, — начала она. — Мне было двадцать семь, ему тридцать. Обычная история. Друзья общие, день рождения, он смешной, я смеюсь.
Голос ровный, будто рассказывает чужую жизнь. Но пальцы сумку мнут. Вцепилась в ремешок так, что костяшки побелели.
– Поженились через год. Я тогда работала бухгалтером в строительной фирме. Нормально зарабатывала. Не шикарно, но на двоих хватало. А он... он "искал себя".
– Искал себя? — переспрашиваю.
– Именно, — кивнула она. — Сначала хотел стать фотографом. Купила ему камеру. Сорок две тысячи, между прочим. Он поснимал три месяца, потом камера легла в шкаф. Сказал, что это не его. Что душа просит другого.
Слушаю и думаю: ох, знакомая песня.
– Потом решил, что он музыкант. Гитару купили. Усилитель. Курсы. Ещё тысяч двадцать пять. Играл полгода. По вечерам бренчал, соседи стучали. Потом и это бросил. Не его. Душа опять просит.
Она замолчала на секунду. За окном мелькнул фонарь. Лицо осветилось, и я увидела морщинку между бровей. Глубокую, как шрам. Такие не от возраста. Такие от того, что думаешь одну и ту же мысль каждый день.
– А вы в это время работали? — уточняю.
– Работала, — отрезала она. — Каждый день. Бухгалтерия, конец квартала, годовые отчёты. Возвращалась в девять вечера. А он сидел и думал, кем хочет стать.
– И сколько это продолжалось?
– Двенадцать лет, — проронила она тихо.
Двенадцать лет. У меня аж дыхание перехватило. Двенадцать лет она тянула всё на себе, а он "искал".
– За двенадцать лет, — продолжила она, и голос стал жёстче, — он попробовал шесть увлечений. Фотография, музыка, рисование, программирование, столярка, коучинг. На каждое я потратила деньги. Камера, гитара, мольберт, ноутбук, инструменты. Если сложить, выходит четыреста восемьдесят тысяч. Только на его "поиски".
Четыреста восемьдесят тысяч. Кровь к вискам прилила.
– А он вообще работал? — не выдержала я.
– Подрабатывал иногда. Курьером. Репетитором. Два-три месяца поработает, потом скажет: «Мне нужно время подумать». И опять сидит дома.
Она посмотрела в окно. На стекле капли. Февраль, слякоть, фонари расплываются жёлтыми пятнами.
– Я молчала, — выдохнула она. — Думала: ну ладно, человек ищет. Не пьёт, не бьёт, не гуляет. Подождём. Найдёт себя, и заживём. Дура была.
Слушаю её дальше. А она продолжает. И голос уже не ровный. Дрожит. Чуть-чуть, на краях слов.
– На восьмой год он решил, что будет бизнесменом. Прямо вот загорелся. Глаза блестели, руки трясутся от возбуждения. Говорит: «Лен, я нашёл. Это моё. Я чувствую».
– И вы поверили? — спрашиваю осторожно.
– Поверила, — хмыкнула горько. — Восьмой год. Хотелось уже хоть чему-то поверить. Он предложил открыть кофейню. Маленькую, на вынос. Сказал, что всё просчитал, что место нашёл, что формат сейчас модный.
– И вы...
– Взяла кредит, — перебила она. — Семьсот тысяч. На себя. Потому что у него кредитная история чистая, но пустая. Ни одного займа, ни одного платежа. Банк ему не давал. А мне дал. Двенадцать лет стабильной работы, зарплата на карту каждый месяц. Идеальный заёмщик.
Семьсот тысяч. У меня ладони вспотели. Это же не деньги на гитару. Это серьёзно.
– Помещение нашли, — рассказывает она. — Ремонт делали вместе. Четыре месяца. Руки в краске, под ногтями цемент. Я приходила после работы, помогала. Стены красили, мебель собирали, кофемашину выбирали неделю.
И тут голос у неё потеплел. На секунду.
– Открылись. Первый месяц работали в ноль. Второй, третий. Потом пошло. Помаленьку. Он там с утра до вечера. Варит кофе, разговаривает с клиентами. Улыбается так, как мне уже лет пять не улыбался.
Думаю про себя: вот оно. Вот когда начинается.
– На второй год кофейня стала приносить. Восемьдесят, девяносто тысяч чистыми. Он открыл вторую точку. Потом третью. А кредит всё ещё висел. Я платила.
– А он?
– Он вкладывал в бизнес. Всё, что зарабатывал. Говорил: "Лен, потерпи ещё чуть-чуть. Вот раскрутимся, и я всё верну". Я терпела. Ещё два года терпела.
Она замолчала. Достала телефон, посмотрела, убрала. Привычка.
– Кредит я закрыла сама, — продолжила она. — Семьсот тысяч плюс проценты. Восемьсот девяносто. Моих денег.
Руки у меня похолодели.
– А у него к тому моменту три точки, — продолжила она. — Два бариста. Сам только управлял. Часы купил. Машину поменял. На ИП оформил, своё. Моего имени нигде. Ни в документах, ни в аренде. Я дала деньги, я платила кредит. А по бумагам всё его.
И тут она повернулась ко мне. Глаза уже не стеклянные. Горят. Тёмные, как угли, которые вроде бы потухли, а подуешь, и вспыхнут.
Остановка. Зашла бабушка с сумкой-тележкой. Я помогла, вернулась. Лена ждала. Сидела в той же позе, руки на сумке, спина прямая. Как струна.
– Расскажите, что дальше было, — говорю тихо.
– Дальше? — она усмехнулась. — Дальше он нашёл себя. Окончательно. Интервью давал для местного паблика. Рассказывал про "путь с нуля". С нуля, представляете?
Кровь в висках застучала. Четыреста восемьдесят тысяч на увлечения. Семьсот на кредит. Двенадцать лет работы. Это «с нуля».
– В интервью ни слова обо мне, — продолжила Лена. — Его спросили: «Как начинали?» Он ответил: «Сам вложил последние деньги. Рискнул. Поверил в себя».
Она процедила это "поверил в себя" так, что у меня мурашки по спине пробежали.
– Я ему показала статью. Спокойно показала. Спрашиваю: "А я где в этой истории? Мои деньги, мой кредит, мои двенадцать лет?" Знаете, что он ответил?
– Что?
– "Лен, ну это же бизнес-интервью. Там не про семью. Не придирайся к словам", — передразнила она его голос. Низко, уверенно, чуть покровительственно.
Я сжала кулаки. Сама не заметила. Вот же...
– И я опять промолчала, — выдохнула Лена. — Но знаете, что самое обидное?
– Что?
– Что когда он был никем, он каждый вечер ложился рядом и говорил: "Лен, спасибо, что веришь в меня. Без тебя бы не справился". А когда стал "кем-то", перестал. Просто перестал. Как будто выключили.
Комок в горле встал. Я кашлянула. Отвернулась к окну. Думаю: сколько я таких историй слышала. И каждый раз внутри всё сжимается.
– Когда он перестал говорить "спасибо"? — спрашиваю.
– Два года назад, — прикинула она. — Да. Два года. Когда открыл третью точку. Стал приходить поздно. Говорил, дела. Я верила. У бизнесменов же всегда дела.
Автобус качнуло на повороте. Лена схватилась за поручень. Пальцы тонкие, без кольца. Я заметила. Белая полоска на безымянном. Свежая.
– Три месяца назад мне позвонила подруга Катя, — продолжила она, и голос стал тихим, как шорох бумаги. — Мы со школы дружим.
Она вдохнула глубоко.
– Катя работает в торговом центре, где его вторая кофейня. Видела несколько раз. Он и девочка. Бариста из его же кофейни. Двадцать четыре года. Цветы ей приносил. После закрытия оставались вдвоём.
Двадцать четыре года. Я прикинула: Лене сейчас сорок один. Ему сорок четыре. А той двадцать четыре. Дочь по возрасту.
Думаю про себя: вот оно, значит. Нашёл себя. И любовницу заодно.
– Я не стала устраивать скандал, — проронила Лена. — Открыла его почту. Пароль не менял десять лет. Нашла переписку за четыре месяца. Рестораны, цветы, "малышка, скучаю". Серёжки ей купил за двадцать три тысячи. Мне на день рождения подарил набор кремов за полторы.
Двадцать три тысячи. И полторы. У меня внутри всё закипело. Как чайник на плите. Только без свистка.
– Лена, — говорю, — а вы ему сказали, что знаете?
– Не сразу, — покачала головой. — Сначала я сделала кое-что другое.
Она расправила плечи. Поза изменилась. Секунду назад сидела, как побитая. А сейчас выпрямилась, подбородок вверх. Даже голос другой стал. Твёрже.
– Я пошла к юристу. На следующий день после того, как прочитала переписку. Нашла хорошего, дорогого. Первая консультация пять тысяч. Ничего, заплатила.
– И что юрист? — наклоняюсь вперёд.
– Юрист объяснил интересную вещь, — процедила Лена, и на губах мелькнула улыбка. Не стеклянная. Острая. Как лезвие. — Бизнес, открытый в браке, является совместно нажитым имуществом. Даже если оформлен только на него. Три кофейни, оборудование, всё. Половина моя.
У меня глаза расширились. Вот это поворот.
– Но это не всё, — продолжила она. — Кредит, который я брала. Семьсот тысяч. Это тоже совместный долг. Я его закрыла одна. Значит, он мне должен половину. Триста пятьдесят тысяч. Плюс проценты.
– Вы подали на развод? — выдохнула я.
– Подала, — кивнула Лена. — На развод и на раздел. Всего. Три точки, квартиру и возврат половины кредита.
– Он узнал неделю назад, — рассказывает. — На столе конверт из суда. Открыл. Прочитал. Посмотрел на меня.
– И что?
– Позеленел, — бросила она коротко. — В буквальном смысле. Лицо серо-зелёное стало. Как обои в подъезде.
Как обои в подъезде. Я бы засмеялась, если бы не было так горько.
– "Лена, ты что делаешь? Ты разрушишь всё, что я строил! Мои кофейни!" — передразнила она.
– Его кофейни, значит, — хмыкнула я.
– Именно, — отрезала Лена. — Его. Он это слово повторил семь раз за десять минут. "Моё, моё, моё". Как ребёнок в песочнице. А я стою и считаю. Двенадцать лет работы. Четыреста восемьдесят тысяч на увлечения. Восемьсот девяносто за кредит с процентами. Двенадцать лет без отпуска. Это тоже «его»?
Я молчу. Слушаю. А внутри всё горит.
– Он стал кричать, — продолжила она. — "Ты мне мстишь! Ты хочешь меня уничтожить!"
– А вы?
– Молчала. А когда он выдохся, тихо говорю: "Дима, я тебя не ненавижу. Я хочу получить то, что мне принадлежит. По закону. Ты двенадцать лет искал себя на мои деньги. Нашёл. А теперь я нашла юриста".
Мурашки. У меня по рукам мурашки. Вот это да.
– Он что-то пробормотал, схватил куртку и ушёл. К ней, наверное, — добавила Лена спокойно. — К своей бариста. А я осталась. Села на кухне. Налила себе чаю. И впервые за двенадцать лет почувствовала, что спина не болит. Странно, правда? Двенадцать лет болела. А тут раз, и отпустило.
Автобус притормозил на красном. Тишина. Только мотор гудит. Бабушка с тележкой вышла две остановки назад. В салоне мы вдвоём.
– А дальше? — спрашиваю. — Что он?
– Три дня не приходил, — рассказывает Лена. — Потом явился. Тихий, глаза красные. Стал просить: "Забери заявление. Давай к психологу. Давай сохраним семью".
– И вы?
– А я спросила: "А серёжки за двадцать три тысячи тоже семья? А „малышка, скучаю" тоже семья?" Он опустил глаза. Молчит. Я говорю: "Дим, тебе сорок четыре. Мне сорок один. Двенадцать лет я тащила. Хватит".
– И он?
– Разозлился, — фыркнула Лена. — Снова. Сказал, что я мстительная. Что хочу оставить его ни с чем. Что бизнес он строил своими руками, а я только деньги давала. "Только деньги", представляете?
"Только деньги". У меня внутри как будто что-то щёлкнуло. Вспомнила своего бывшего. Другая история, а слова те же. "Только деньги". "Только готовила". "Только стирала". Это "только" могло бы книгу заполнить.
– Он нанял адвоката, — рассказывает Лена. — Пытается доказать, что бизнес создан на его средства. Что кредит я брала на свои нужды.
– А суд?
– Суд через три недели. Мой юрист говорит, шансы хорошие. У меня все выписки. Каждый платёж по кредиту. Четыреста восемьдесят тысяч на увлечения, тоже с чеками. Двенадцать лет папка в шкафу лежала. Думала, зачем храню. А вот зачем.
– А его мама что? — интересуюсь.
– Его мама звонит каждый день, — процедила Лена. — Говорит, что я чудовище. Что "оступился, бывает, мужики все такие". Я слушаю и кладу трубку.
– А друзья? Родня?
Лена усмехнулась. Криво, одним уголком рта.
– Вот тут самое интересное. Половина говорит: "Молодец, правильно, так ему и надо. Двенадцать лет он на тебе ехал". А вторая половина...
Она замолчала. Прикусила губу.
– Вторая половина? — подталкиваю.
– Вторая половина говорит, что я мстительная. Что бизнес он всё-таки построил сам. Своими руками. Что деньги, это деньги, а работа, это работа. И что я хочу отобрать у человека дело его жизни из-за обиды. Что мужики все гуляют, а я из-за одной интрижки ломаю всё.
Она повернулась ко мне. Глаза горят.
– А знаете, что говорит его лучший друг? Серёжа. Мы с ним пятнадцать лет знакомы. Был на нашей свадьбе. Так вот Серёжа говорит: "Лен, ну ты перегнула. Ну подумаешь, ошибся Димка. Это же не повод бизнес делить. Ты ему жизнь ломаешь".
– А вы? — прошептала я.
– А я ему ответила: "Серёж, а когда Димка двенадцать лет искал себя на мои деньги, это мне жизнь не ломали? Когда я в десять вечера с работы приходила и ещё ужин готовила, а он на диване курсы по коучингу смотрел, это нормально было? А когда я кредит платила, чтобы он кофейню открыл, а потом он в интервью сказал, что всё сделал сам с нуля, это не обидно?"
Лена сжала кулаки. Ногти впились в ладони.
– Серёжа замолчал. А потом знаете что сказал? "Ну это другое". Другое! Всегда другое. Когда женщина терпит, это нормально. А когда она перестаёт терпеть, это "перегнула".
Конечная приближалась. Я посмотрела на часы. Десять минут до кольца. Лена тоже глянула в окно.
– Мне скоро выходить, — проронила она.
– Подождите, — говорю. — А сейчас как? Где вы живёте?
– В квартире, — ответила Лена. — Он ушёл. Живёт у мамы. Или у неё. Не знаю и знать не хочу. Квартира наша, совместная. Ипотеку тоже я платила. Восемь лет. Из двенадцати.
– А на работе?
– На работе нормально. Повысили недавно. Главный бухгалтер теперь. Двенадцать лет опыта, — хмыкнула она. — Хоть где-то мои двенадцать лет пригодились.
Я вздохнула. Тяжело вздохнула. Вспомнила свою историю. Другая, конечно, совсем другая. Мой бывший пил. А этот "искал себя". Но суть одна. Тянешь, тянешь, а потом тебе говорят, что ты "перегнула".
– Знаете, — говорю ей, — у меня похоже было. Не так, по-другому, но похоже. Тоже одна тянула. Трое детей. И тоже все говорили: "Ну потерпи, ну бывает, ну мужик же".
Лена посмотрела на меня. Впервые за весь разговор в её глазах мелькнуло что-то тёплое. Не улыбка. Просто узнавание. Когда один человек видит в другом своё.
– И что вы сделали? — спросила тихо.
– Перестала терпеть, — пожала плечами. — Как и вы.
Автобус остановился. Конечная. Двери открылись. Холодный воздух ворвался в салон. Пахло сыростью и бензином.
Лена встала. Застегнула пальто. То самое, с блестящими локтями. Подняла сумку со сломанной молнией.
– Спасибо, — проронила она. — Что выслушали.
– Это вам спасибо, — откликнулась я. — Что рассказали. Вы сильная.
Она хмыкнула.
– Половина людей считает, что сильная. А вторая половина, что мстительная стерва, которая хочет отобрать у бедного мужчины дело всей жизни.
И вышла. Пальто мелькнуло в свете фонаря и растворилось в февральском тумане.
Еду обратно. Пустой рейс. Два пассажира на весь автобус. Дорога знакомая, каждую кочку знаю. А из головы не выходит.
Прошёл месяц с того разговора. Лену больше не видела. Но думала о ней. Часто.
Настька моя, дочка, учится на педагога. Умная, слава богу. Я ей рассказала. Без имён, просто ситуацию. Она говорит: "Мам, конечно, правильно. Двенадцать лет тянула. Имеет право на половину". А потом добавила: "Но знаешь, мне его тоже немного жалко. Он ведь правда сам работал. Руками. Кофейни, это же не на диване лежать".
И вот сижу я на своём маршруте. Ночь. Фонари. Капли на стекле. И думаю.
С одной стороны: двенадцать лет. Четыреста восемьдесят тысяч на увлечения. Восемьсот девяносто за кредит. Двенадцать лет работы без отпуска. Измена с девчонкой на двадцать лет моложе. Интервью, где её даже не упомянул. "Только деньги давала".
С другой стороны: он ведь правда построил. Сам стоял за стойкой. Сам варил кофе. Сам клиентов привлекал. Три точки за четыре года. Это ведь не шутка. Может, без её денег бы и не начал. Но делал-то он.
И вот вопрос, который не даёт мне покоя.
Она, Лена эта, правильно сделала, что подала на раздел? На всё, включая бизнес? Или перегнула? Можно было развестись тихо, без дележа кофеен? Или двенадцать лет дают ей право на половину?
А вы бы как на её месте? Простили бы? Ушли бы тихо? Или тоже достали бы папку из шкафа?
Я вот не знаю. Честно. Еду и не знаю.