Знаете, что хуже всего? Не когда тебя предают. А когда предают двое. И оба сидят за одним столом.
Вот я стою, билетик пробиваю, а сама вижу: зашла. Пальто расстёгнуто, шарф сбился, глаза красные. Не от мороза. Февраль, минус двенадцать, а ей хоть бы что. Сумку прижимает к себе, как подушку.
Думаю про себя: ну вот, опять. Опять кто-то с бедой.
– За проезд передаём! – говорю.
Она вздрогнула. Полезла в сумку, руки трясутся. Мелочь рассыпала.
– Ничего, не торопись, – говорю.
Собрала монетки. Села у окна. Прижалась лбом к стеклу. А стекло мёрзлое, в инее. Лоб красный стал.
Три остановки. Четыре. Народу мало, вечерний рейс. Она всё сидит. Не выходит.
Подошла. Присела рядом.
– Милая, ты куда едешь? Конечная скоро.
Подняла голову. Глаза сухие. Ни слезинки. Но губы дрожат, как у ребёнка перед плачем.
– Мне всё равно куда.
И тут меня как током. Знаю эту интонацию. Сама так говорила, когда с бывшим разводилась.
– Давай расскажешь, – говорю. – Меня Галина Сергеевна зовут. Чего только не слышала. Рассказывай, легче будет.
Долго смотрела. А потом выдохнула:
– Марина. Тридцать восемь лет. Муж спит с моей сестрой.
У меня внутри всё сжалось. Думаю: это ж не просто измена. Это ж родная кровь.
– Давай по порядку, – прошептала я.
Познакомились с Денисом девять лет назад. Она бухгалтером, он прорабом. Высокий, руки большие. Смеялся громко, на весь этаж. Не красивый, но уверенный. Из тех, кого замечаешь сразу.
Через полгода расписались. Родители счастливы. Мать твердила: "Наконец-то, Мариночка, нашла нормального".
Три года жили хорошо. Копили на квартиру. Ипотеку взяли четыре года назад. Двушка в новостройке, сорок минут от центра.
А потом командировки.
Сначала раз в месяц. Потом два. Потом каждую неделю. Фирма расширяется, объекты по области. Марина не удивлялась. Работа есть работа.
– Когда начала подозревать? – спрашиваю.
– Полтора года назад.
Восемнадцать месяцев сомнений. Это ж с ума сойти.
Денис уехал в очередную "командировку". Якобы в Тверь. Позвонил вечером: "Устал, ложусь". Марина поверила.
А утром полезла в облачный диск за документом. И увидела геолокацию на фото, которое он сделал "в Твери". Город совпал. Адрес нет. Гостиница "Уют" на окраине.
– Себя уговорила: мало ли, может, объект рядом, – Марина скривилась. Лицо стало жёстким, будто маска из гипса застыла. – Но червячок уже сидел.
Три месяца жила как на минном поле. Каждый звонок проверяла. Каждую командировку анализировала.
Семь командировок за три месяца. Двадцать три дня из девяноста его не было дома. Четверть времени.
Слушаю и понимаю: сердце уже знает, а голова ещё не хочет верить.
Телефон Денис не оставлял. Пароль сменил: "Рабочая почта, безопасность". Прямых доказательств ноль.
А потом случилось то, от чего у меня самой мурашки.
Марина позвонила сестре. Младшей. Катя, двадцать девять лет. Маркетолог. Жила одна в центре.
– Звоню, не берёт, – Марина провела пальцем по стеклу. – Через час перезванивает. Весёлая. "В кино с подружкой". Смеётся.
Ничего подозрительного. Кроме одного. Денис в тот же вечер тоже был "занят". Рабочий ужин с заказчиком.
Совпадение? Может. Но совпадения стали множиться.
Катя стала реже звонить. Раньше каждый день по полчаса. Теперь раз в неделю, пять минут. "Всё нормально, работа".
Денис купил новый одеколон. Дорогой. Шесть тысяч за флакон. Раньше пользовался тем, что Марина дарила. А тут сам.
– Понюхала и подумала: мне он ни разу такой не покупал. За девять лет, – Марина сжала кулаки. Костяшки побелели. – И вспомнила. У Кати, когда заезжала к ней, пахло точно так же.
У меня в голове щёлкнуло: через запах поймала.
– И что ты?
– Ничего. Ещё два месяца молчала.
Шестьдесят дней знать и молчать. Я бы не смогла.
– Зачем?
– Боялась. Если скажу вслух, станет правдой. Пока молчишь, можно притвориться, что показалось.
Ох, милая. Как я понимаю. Сама так жила с бывшим. Знаешь, а молчишь. Сказать вслух значит признать.
Октябрь. Денис собрался в командировку. Саратов. Три дня. Объект большой.
Марина кивнула. Помахала из окна.
Через час позвонила в его фирму. Секретарше. "Мой муж уехал на объект в Саратов, подскажите адрес".
И секретарша удивилась.
– Какой Саратов? У нас нет объектов в Саратове. Денис Андреевич взял три дня за свой счёт.
Отгулы. Не командировка.
Ноги подкосились. Она сидела на кухне, телефон в руке, а встать не могла. Пол качался, будто палуба.
– И вот тогда решила, – Марина выпрямилась. Спина прямая. Взгляд жёсткий. – Хватит гадать. Надо увидеть своими глазами.
Думаю: вот оно. Когда "может, показалось" превращается в "я должна знать".
Взяла такси. Поехала к Кате. В центр.
Позвонила в домофон. Никто не открыл. Но машина Дениса стояла во дворе. «Шкоду» узнала бы из тысячи. Царапина на заднем бампере, которую он сам сделал год назад. Так и не заделал.
Марина села на лавочку напротив подъезда. Два часа. Сто двадцать минут на холоде. Октябрь, ветер, мелкий дождь. Куртка промокла.
В пять вечера дверь открылась.
Первой вышла Катя. Шуба нараспашку. Волосы мокрые после душа. Смеётся. За ней Денис. Руку на плечо. Привычно. Не как знакомой. Как своей.
И поцеловал. На крыльце. Даже не оглянулся.
Марина сидела в тридцати метрах и смотрела.
– Знаете, что почувствовала? – повернулась ко мне. Глаза сухие, голос ровный, как по линейке. – Ничего. Пустота. Будто батарейку вынули.
У меня ком в горле.
Они уехали. Марина ещё полчаса сидела. Потом такси. Домой. Легла прямо в мокрой куртке, в ботинках. Три часа смотрела в потолок. Трещина в углу. И думала: девять лет. Ипотека на двадцать. Общая кастрюля, общий плед. И общая сестра.
– Что дальше? – выдохнула я.
– Он вернулся.
Денис пришёл через два дня. Весёлый. С тортом. "Соскучился".
– Как командировка? – спросила Марина.
– Нормально. Устал. Объект сложный.
Врал. Смотрел в глаза и врал. Легко. Привычно.
Марина взяла торт. Отрезала кусок. Съела. Не потому что хотела. А потому что руки нужно было чем-то занять.
– Через неделю приняла решение, – проронила тихо. – Рассказать. Но не ему. И не ей. Родителям. При всей семье. На Новый год.
У меня дыхание перехватило.
– На Новый год?
– Мама всегда собирает всех. Тридцать первого. Большой стол. Двенадцать человек. Каждый год. Салаты, шампанское, телевизор.
– И ты решила при всех?
– Потому что по-другому они бы отмазались. Денис: "Ты выдумываешь". Катя заплачет: "С ума сошла". Мама: "Не ссорьтесь, девочки". И опять молчи.
Понимаю: не от злости. От безвыходности. Когда загоняют в угол, либо сдаёшься, либо взрываешься.
Два месяца готовилась. Жила как обычно. Готовила ужины. Стирала его рубашки. Улыбалась.
– Самое тяжёлое, – потёрла виски. – Улыбаться, когда внутри горит. Варить ему кофе и знать, что вечером поедет к ней. К Катьке, которую я с детства на руках таскала. Которой велосипед свой отдала. Которой платье на выпускной покупала.
Восемь тысяч за платье. Марина студенткой была. Подрабатывала. Три месяца копила. Катька сияла: "Маринка, ты лучшая сестра на свете!"
Лучшая сестра. Вот так.
Катя эти два месяца улыбалась, рассказывала про какого-то коллегу, который ухаживает. Выдумывала, наверное.
А Денис? Три командировки в ноябре. Две в декабре. Ни одной настоящей. Марина проверяла каждый раз.
Тридцать первое декабря. Шесть утра. Денис спит. За окном темно, снег колючий.
Марина встала. Сварила кофе. Выпила стоя. Руки не дрожали. Странно. Два месяца тряслась, а тут спокойно. Будто всё уже случилось.
Собрались к двенадцати. Марина надела красное платье. Новое. "Если уж последний семейный праздник, хоть выглядеть буду хорошо".
Приехали к родителям. Хрущёвка. Обои те же, ковёр тот же. Мать в фартуке, счастливая. Отец у телевизора. Тётя Валя режет оливье.
И Катя. Последней. Локоны, каблуки, духи облаком. Двигалась, словно кошка в чужой квартире. Уверенная и осторожная.
– Мариночка! С наступающим! – обняла.
Щека к щеке. И Марина почувствовала. Тот самый одеколон. Денисов. На Катиной шее. Шесть тысяч за флакон.
Внутри окаменело. Снаружи улыбнулась. Ещё не время.
Думаю: какие нервы. Я бы на пороге всё выложила. А она ждёт. Как снайпер.
Стол. Двенадцать тарелок. Холодец, селёдка под шубой, голубцы, "Наполеон" домашний. Мама два дня готовила.
Сели. Отец с бокалом: "За семью! Чтобы всегда вместе!" Чокнулись. Разговоры обычные: работа, погода, цены.
Без пятнадцати двенадцать. Обращение президента. Часы бьют. "С Новым годом!" Шампанское, обнимания.
Марина подождала. Пусть отпразднуют. Пусть допьют первый бокал. Съедят по куску торта.
В двенадцать тридцать встала.
– Хочу сказать тост.
Все повернулись. Мать заулыбалась.
Марина подняла бокал.
– За честность. За то, чтобы родные не врали друг другу.
Пауза. Тётя Валя кивнула. Дядя Коля поднял бокал.
А Марина продолжила.
– Полтора года мой муж ездит не в командировки. Он ездит к женщине. И она сидит за этим столом.
Тишина. Слышно холодильник на кухне. И ёлка мигает. Красный, синий, зелёный.
Денис побледнел. Сжал бокал, костяшки белые.
– Марина, ты что... – начал.
– Молчи, – отрезала. Спокойно. Тихо. Рот у него закрылся.
Мать вцепилась в скатерть. Отец отставил бокал.
А Катя. Сидела напротив. Лицо белое, будто мукой присыпали.
– Катя, – Марина повернулась к сестре. – Полтора года. Пять фальшивых командировок за два месяца. Его машина у твоего подъезда. Его одеколон на твоей шее. Прямо сейчас.
– Это неправда! – Катя вскочила.
– Правда, – достала телефон. – Геолокация фотографий. Скриншот из фирмы. Машина у твоего дома. Дата, время, номер.
Положила телефон на стол. Пять фотографий. По датам.
Мать ахнула. Прижала ладонь ко рту.
Отец встал тяжело. Посмотрел на Катю. На Дениса. Ни слова.
– Марин, это не то, что ты... – Денис попытался.
– Не то? Двадцать три дня из девяноста тебя нет дома. Одеколон за шесть тысяч. Пять командировок, которых не существует. Это не то?
Голос спокойный. Факты. Цифры. Без истерики.
Тётя Валя тихо ушла на кухню. Дядя Коля за ней. Все разбегались, как тараканы от света.
Мать заплакала. Беззвучно. Смотрела на Катю.
– Мама, она всё выдумала! – Катя. Голос визгливый, петушиный.
– Сядь, – рявкнул отец. Басом.
Катя села.
Денис схватил куртку.
– Не буду это слушать, – процедил.
– Иди, – кивнула Марина. – Дверь знаешь где.
Хлопнул дверью. Ёлка качнулась. Игрушка упала. Красный шарик. Осколки по полу.
Думаю: вот это характер. Спокойно, с фактами, при всех. Не знаю, восхищаться или ужасаться.
После ухода Дениса мать посмотрела на Катю. Всё ещё плакала.
– Скажи, что неправда, – голос надтреснутый, как старая чашка.
Катя молчала. Секунду. Пять.
– Мам...
И всё стало понятно. По интонации. По опущенным глазам.
Отец ударил по столу. Тарелки подпрыгнули.
– Сколько? – рявкнул.
– Год, – прошептала Катя.
Двенадцать месяцев. Пока Марина мучилась бессонницей, худела, проверяла геолокации, сестра спала с её мужем. Год.
Мать ушла в спальню. Было слышно, как рыдает.
Тётя Валя обняла Марину.
– Правильно сделала, – прошептала. – Нельзя так.
А Катя стояла одна. Никто не подошёл. Локоны растрепались, тушь потекла.
– Я не хотела, оно само получилось, – забормотала.
– "Само" двенадцать месяцев подряд? – качнула головой Марина.
Через двадцать минут вызвала такси. Приехала домой. Дениса нет. Позвонил в два ночи: "Где мне ночевать?" Бросила трубку.
Прошёл месяц. Марина подала на развод. Денис сначала звонил каждый день. Потом через день. Потом перестал.
Катя написала семнадцать сообщений. "Прости". "Давай поговорим". Ни на одно ответа.
Мать позвонила через две недели.
– Помирись с Катей, – просила.
– Мам, она год спала с моим мужем.
– Но она сестра! Родная кровь!
– Вот именно.
Мать замолчала. А потом:
– Зачем при всех? На Новый год? Папа три дня таблетки пил. Валя неделю не звонила. Серёжа сказал, что больше к нам на праздники не придёт.
Вот оно. Виноваты не те, кто предал. Виновата та, кто рассказала.
– Ты серьёзно? Я виновата, потому что рассказала?
– Не виновата, но можно было потом. Тихо. Без скандала.
– Они ГОД молчали. Улыбались мне в лицо. Оба. И ты хочешь, чтобы я тоже? Тихо, культурно, чтобы никому не мешать?
Мать заплакала. Разговор оборвался.
Марина положила трубку. Руки тряслись. Не от страха. От злости. Даже мать не поняла.
– И вот я еду, – посмотрела в окно. – Куда, не знаю. Домой не хочу. К маме не хочу. К Кате тем более.
– А Денис?
– Живёт у друга. Ипотеку платим пополам. Квартиру будем делить через суд.
– А Катя?
– Мама говорит, уволилась. Сидит дома. Мне всё равно.
Помолчала. Автобус тряхнуло.
– Галина Сергеевна. Скажите честно. Перегнула? На Новый год, при маме с папой. Можно же было потом. Тихо.
Смотрю на неё. Худая. Глаза красные. Тридцать восемь, а выглядит на сорок пять.
Вспомнила своё. Когда с бывшим разводилась, тоже думала: а может, потерпеть? А может, само наладится? Не наладилось. Только хуже стало. Терпение, оно ведь не лечит. Оно гниёт изнутри.
– Знаешь что, – говорю. – Правильного ответа тут нет. Ты сделала так, как смогла. Как допекло. И за это никто не вправе винить. Но понять тех, кто скажет "можно было мягче", тоже могу.
Она кивнула. Медленно.
– Моя остановка, – вдруг проронила. – Следующая.
Встала. Застегнула пальто.
– Спасибо, что выслушали.
– Держись. Предали тебя, не ты.
Вышла. Двери закрылись. Автобус дальше.
А я сижу. Фонари мелькают, снег пошёл. И не могу решить.
Имела право? Имела. Полтора года молчала. Доказательства собрала. Не с истерикой, а с фактами. Они бы выкрутились поодиночке. Только при всех, только разом.
Но мать. Отец. Праздник. Мама потом рыдала. Папа таблетки пил. Родня разбежалась. Новый год разбился, как тот красный шарик с ёлки. Осколки по всей семье.
Вот я вас спрашиваю. Вы бы как? Стали бы молчать? Рассказали? А если рассказали, когда? На праздник при всех или потом, тихо?
Перегнула Марина или правильно сделала?