«Пропал без вести». Эти три слова Мария прочла на официальном бланке, не проронив ни слезинки. Она аккуратно сложила бумагу вчетверо и спрятала в сундук, где лежали его письма, пахнущие махоркой и далью. Потом подошла к колыбели, взяла на руки сына, ещё не видевшего отца, и прошептала в тёплую макушку: «Не верь, Колька. Папа наш вернётся. Он обещал». В эту минуту она и сама почти в это верила. Ей и в страшном сне не могло пригрезиться, что самый страшный удар придёт не с фронта, а от того, кому она, убитая горем, доверится как родной. И что долгожданная весть о спасении станет началом новой, ещё более мучительной войны — за право любить того, кто уже был похоронен в её жизни.
Решение было принято, но мира оно не принесло. Словно подписав капитуляцию, Мария погрузилась в состояние механического безразличия. Она выполняла все, что от нее требовалось: ходила с Федором Семеновичем в кино на единственный в городе сеанс, позволяла ему иногда брать за руку, кивала на его обстоятельные рассказы о планах на будущее. Но внутри оставалась пустота, холодная и звонкая, как лед на Исети в декабре.
Федор Семенович, получив согласие, действовал с обстоятельностью хорошего инженера. Быстро подали заявление в ЗАГС, назначили дату — ровно через месяц, 20 июня 1947 года. Он принес Марии отрез на платье — темно-синий крепдешин, городской, строгий, без единого намека на цветы или узоры. Елена ахнула от восхищения, Мария молча взяла ткань и отнесла в соседку-портниху. Платье сшили, оно висело в шкафу, похожее на мундир.
Елена была на седьмом небе. Она видела в этом браке свое главное достижение, финальный акт искупления. Она спасла Марию и Колю от нищеты и одиночества, дала им надежную гавань. И себя она тоже спасала — от чувства вины, от страха перед будущим, от осознания того, что если что-то случится, она одна не потянет. Теперь у них будет мужчина в доме. Солидный, с положением.
Она не замечала, как с каждым днем Мария угасает. Та продолжала ходить на работу в банно-прачечный комбинат, возвращалась смертельно уставшей, молча готовила ужин, укладывала Колю. Мальчик, уже пятилетний, смутно чувствовал перемены. Он спрашивал:
— Мама, а дядя Федя будет с нами жить?
— Будет, сынок.
— А папа наш... Он не вернется?
Мария сжимала его так сильно, что он пищал:
— Папа всегда с нами. В сердце. Помни это.
Однажды, за неделю до свадьбы, Федор Семенович, придя в гости, застал Марию за необычным занятием. Она сидела за столом в своей комнате и перебирала треугольники писем, аккуратно сложенные в сундуке. Рядом лежала довоенная фотография Александра — улыбающийся, с ясными глазами, в светлой рубашке.
Федор Семенович постоял на пороге, кашлянул. Мария не испугалась, не стала прятать. Она медленно подняла на него глаза.
— Это мой первый муж, — сказала она четко, без вызова, но и без извинений. — Александр. Пропал без вести.
Федор Семенович кивнул, подошел, взял фотографию. Рассмотрел.
— Хорошее лицо. Жаль. Война... — Он положил снимок обратно на стол. — Но жизнь, Мария, идет вперед. Надо смотреть в будущее. Эти вещи... — он кивнул на письма, — лучше убрать. Чтобы не бередить старые раны. И мальчику незачем.
Мария ничего не ответила. Когда он ушел, она не убрала письма. Она положила фотографию обратно в сундук, а сверху, закрывая все, — маленький, потемневший от времени образок Николая Угодника. Тот самый, что дала Александру в день проводов.
Елена, тем временем, занималась подготовкой скромного свадебного стола. Продукты по-прежнему были по карточкам, но она выменяла на свои старые туфли бутылку водки, достала баночку шпрот, сварила холодец. Она пригласила пару своих коллег с завода и соседку-портниху. Все должно было быть прилично, по-городскому.
За два дня до свадьбы, вечером, Коля разболелся — поднялась температура, заложило нос. Мария, сидя у его кровати, почувствовала странное, почти суеверное облегчение. Может, свадьбу придется отложить. Но наутро температура спала, мальчик был слаб, но здоров. Судьба, казалось, отказывалась давать ей даже эту маленькую отсрочку.
Утром 20 июня стояла душная, пасмурная погода, предвещавшая грозу. Мария надела свое синее платье. В нем она казалась себе чужой, постаревшей на десять лет. Елена, напротив, была взволнованна и радостна, в своем лучшем креповом платье с кружевным воротничком. Она сама заплела Марии волосы в тугую городскую прическу.
— Ну вот, все и устроится, — говорила она, закалывая шпильки. — Увидишь, все будет хорошо. Новую жизнь начнете.
Мария смотрела в зеркало на свое отражение. «Новая жизнь». Словно старая была ошибкой, которую нужно стереть. Словно не было в той жизни запаха степных трав, теплых рук Саши, первого крика новорожденного Коли в зимней избе. Все это должно было уйти в небытие, как ушли в небытие миллионы других жизней. Ее сердце сжалось от такой несправедливости.
В ЗАГСе было пусто и официально. Скрипучие стулья, портрет Сталина на стене, уставшая женщина-регистратор, зачитывающая текст. Федор Семенович стоял прямо, в новом костюме, изредка одобрительно кивая. Мария повторяла слова, как заученный урок. Ее голос звучал тихо и бесцветно. Когда нужно было обменяться кольцами (Федор Семенович купил два простых золотых ободка), ее пальцы дрожали так, что она едва надела кольцо на его протянутую руку.
Расписались. Поздравили. Вышли на крыльцо. Грянул первый удар грома, и хлынул ливень. Это показалось Марии дурным знаком, но Елена радостно засмеялась:
— К счастью! К богатству! Все приметы хорошие!
Они промокли, добираясь до трамвая. Скромное застолье в квартире Елены прошло вяло. Гости выпили, закусили, пожелали «много счастья и здоровых деток». Федор Семенович был доволен, разговаривал о своих планах обустроить новую квартиру. Мария сидела, будто деревянная, изредка улыбаясь, когда на нее смотрели.
К вечеру гости разошлись. Коля, уставший от шума, уснул в своей комнатке. Наступила тишина, страшная и неловкая. Федор Семенович подошел к Марии, положил руку ей на плечо.
— Ну вот, Маруся, и поженились. Теперь мы муж и жена. Поедем домой.
Слово «домой» резануло слух. Его квартира в новом доме для инженеров на Верх-Исетском бульваре не была для нее домом. Это была чужая территория.
— Я... Я сегодня останусь тут, — тихо сказала Мария, не глядя на него. — Коля нездоровится. Я не могу его оставить.
Федор Семенович нахмурился, но Елена поспешила вмешаться:
— Конечно, конечно, Федор Семенович! Ребенок — это святое. Пусть переночует тут. Завтра перевезете вещи, обустроитесь.
Инженер, немного помолчав, кивнул.
— Разумно. Завтра, значит. Спокойной ночи, Мария.
Он поцеловал ее в щеку — сухо, быстро — и ушел.
Когда за ним закрылась дверь, Мария выдохнула, будто сбросив камень. Елена начала убирать со стола.
— Ничего, привыкнешь. Первый день — всегда тяжело.
Мария не ответила. Она пошла в комнату к сыну, села на край его кровати и смотрела, как он спит, разметавшись, как его ресницы лежат на щеках — точь-в-точь как у отца. Она просидела так больше часа, пока в дверь не постучала Елена.
— Маша, иди чай пить. Все обсудим.
За столом Елена была оживлена.
— Видишь, все хорошо прошло. Человек он серьезный, надежный. Квартира у него отличная, говорил — две комнаты, кухня большая, все удобства. Коле своя комната будет. Скопируетесь, может, и мне маленькую комнатку уступите, а я эту квартиру сдам, доход будет... — она строила планы, а Мария слушала, и с каждым словом стены вокруг нее будто сжимались.
— Лена, — перебила она ее наконец. — Я... я не могу оставить тебя одну. Давай я пока поживу тут. С Колей. Пока не привыкнем.
Елена посмотрела на нее с удивлением, потом поняла.
— Боишься? Ну, ладно. Поживи недельку. Потом перевезем ваши вещи. Но тянуть не стоит, Маш. Нужно начинать жить вместе.
Прошла неделя. Мария находила все новые предлоги, чтобы не переезжать: то Коля кашляет, то на работе завал, то нужно помочь Елене с ремонтом крана. Федор Семенович злился, но сдерживался. Он приходил в гости, вел себя как хозяин, распоряжался, где что поставить, принес ящик со своими книгами. Его присутствие стало давить на Марию невыносимо.
Однажды, когда он ушел, а Елена была на работе, Мария в отчаянии открыла свой сундук. Она достала образок Николая Угодника, прижала его к губам. И вдруг, под тяжестью образа, на дне сундучка что-то слабо звякнуло. Она нащупала пальцами — маленький, туго свернутый в трубочку, перевязанный ниткой, еще один треугольник письма. Она его не помнила. Видимо, закатился когда-то в щель и выпал только сейчас, когда она перекладывала вещи.
Сердце бешено заколотилось. Руки дрожали, развязывая нитку. Это было письмо. Последнее письмо? Нет, почерк был не Сашкин, а чужой, корявый, карандаш почти стерся. Датировано... июнем 1942-го. Из госпиталя. Она стала читать, и воздух вокруг нее застыл.
«Здравствуйте, Мария Савельева. Пишет вам сосед по палате вашего мужа, Александра Петровича. Он просил, если что... Он ранен был подо Ржевом, в ногу, не сильно, но в плен попали. Вели нас на запад. Он мне сунул этот бумажку и свой образок, говорит: «Если выберешься, жене передай. Пусть не ждет. Не вернусь я. Скажи, что люблю их, сына и ее, до последнего вздоха». Больше я его не видел, колонну разбомбили, я сбежал, потом в партизанах, ранило опять, вот в госпитале. Образок ваш, он у меня, я его берег, как он просил. Если доживу, пришлю. А пока пишу, чтоб знали. Он живой был в июле 42-го. И думал о вас. Простите, что плохие вести. Крепитесь. С уважением, боец Гришин».
Письмо выпало из пальцев Марии. Мир перевернулся. Он был жив. В июле 42-го был жив! Попал в плен, но был жив! И думал о них. И велел не ждать... потому что знал, что из плена не вернуться? Или... чтобы освободить ее? Чтобы она не ждала напрасно?
И тут, как удар молнии, в голове сложилась страшная картина. Официальное извещение. Быстрое, по тем временам почти мгновенное оформление «гибели». Настойчивость Елены. Ее связи. Ее слова: «Ты должна думать о сыне. О будущем».
Мария подняла голову, и глаза ее стали ледяными. Она все поняла. Елена знала. Или догадывалась. Или сделала все, чтобы надежда умерла. Чтобы освободить место для своего плана, для своей идеи правильной, городской, благополучной жизни.
Она не плакала. В ней поднялась ярость, тихая, черная, всесокрушающая. Ярость, которую копили годы страданий, унижения, тоски. Она аккуратно сложила письмо, спрятала его вместе с образом на груди, под платье. Потом встала и пошла на кухню. Нужно было готовить ужин. Жизнь продолжалась. Но теперь это была уже совсем другая жизнь. Теперь у нее была тайна. И цель.
Когда вернулась Елена, Мария встретила ее спокойным, даже мягким взглядом.
— Лена, ты права. Так больше нельзя. Завтра мы с Колей переезжаем к Федору Семеновичу. Начинаем новую жизнь.
Елена расцвела от счастья.
— Вот и умница! Наконец-то!
Она не увидела, что в серых глазах невестки, всегда таких честных и открытых, появилась глубокая, непроницаемая тень. Тень человека, который принял решение и больше не свернет с пути. Мария смотрела на свекровь, которая когда-то стала ей почти матерью, а теперь оказалась тюремщиком, и думала о том, что война научила ее не только терпеть, но и бороться. Тихо. Жестоко. На победу.
***
В ту ночь Мария не спала. Она лежала рядом с Федором Семеновичем в его просторной, пахнущей свежей краской и табаком квартире на Верх-Исетском бульваре и чувствовала себя так, будто совершила предательство. Образок и письмо бойца Гришина жгли ее кожу под ночной рубашкой, как раскаленные угли. Рядом мерно посапывал муж — человек добропорядочный, обеспеченный, который дал ей и сыну крышу над головой. А в ее сердце жила дикая, нелепая надежда, проросшая из нескольких строк, написанных карандашом пять лет назад.
*«Он жив был в июле 42-го. И думал о вас».*
Утром она встала раньше всех, приготовила завтрак, разбудила Колю, который сонно и недовольно оглядывал свою новую, чужую комнату. Федор Семенович был доволен. Он по-хозяйски прошелся по квартире, проверяя, все ли на месте, погладил Марию по плечу.
— Вот и хорошо, Маруся. Освоитесь. Сегодня вечером приглашу коллег, познакомимся. Ты только пирог какой-нибудь испеки, ладно?
Мария кивнула. Освоиться. Жить. Делать вид. А тем временем в голове у нее созревал план, безумный и отчаянный. Нужно было искать. Узнать о бойце Гришине. Написать запросы. Может, через Красный Крест? Но как это сделать, не привлекая внимания Елены и Федора Семеновича? Она была как в клетке, но теперь у этой клетки была цель — найти хоть ниточку, ведущую к Александру.
Прошла неделя. Две. Жизнь вошла в новое, механическое русло. Мария вела хозяйство, Федор Семенович ходил на работу, Коля начал привыкать к новому дому и даже подружился с мальчишкой из соседней квартиры. Елена часто приходила в гости, с гордостью осматривала обстановку, шептала Марии: «Видишь, как все хорошо устроилось?» Мария молча улыбалась, а внутри у нее все сжималось от лжи, в которой она теперь жила.
Однажды, когда Федор Семенович был на работе, а Коля в детском саду, Мария, убираясь в его кабинете, нашла в ящике стола старый справочник — список инженерно-технических работников Свердловска за 1940 год. Листая его без особой цели, она вдруг замерла. На одной из страниц, в разделе «Проектный институт», значилось: «Гришин Петр Васильевич, инженер-строитель». Сердце заколотилось. Совпадение? Имя-отчество те же, что у бойца в письме — Петр? В письме была только подпись «боец Гришин», имени не было. Но сердце подсказывало — это он. Выжил, вернулся, работает здесь, в Свердловске!
Теперь она знала, что делать. Нужно было найти этого Гришина. Но как отлучиться на несколько часов без вопросов? Федор Семенович начал ревниво относиться к ее времени, Елена звонила каждый день. Мария придумала причину — записалась на курсы кройки и шитья при Доме культуры. Два раза в неделю по три часа. Федор Семенович одобрил: «Полезно. Будешь себе обновки шить». Елена тоже обрадовалась: «Вот и социализируешься».
На первом же «занятии» Мария, выйдя из дома, поехала не в Дом культуры, а по адресу Проектного института. Она стояла у проходной, не решаясь войти, наблюдая, как люди выходят на обеденный перерыв. И вдруг услышала, как вахтер говорит другому: «Гришин-то Петр Васильевич на больничном, с неделю уже, радикулит замучил». Мария подошла, стараясь говорить спокойно.
— Скажите, пожалуйста, а где живет Петр Васильевич? Мне нужно по личному вопросу, он моего брата на фронте выручил, хотела поблагодарить.
Вахтер, пожилой, видавший виды мужчина, посмотрел на нее внимательно, потом махнул рукой.
— Да вон, в том доме через дорогу, парадная три, квартира двенадцать, на втором этаже. Только он не очень гостей принимает, характер тяжелый, после фронта.
Квартира двенадцать. Мария постучала. Долго не открывали. Потом щелкнул замок, и на пороге появился сухощавый, высокий мужчина лет пятидесяти с жестким, иссеченным морщинами лицом и пронзительными голубыми глазами. Он смотрел на нее, не здороваясь.
— Вам чего?
— Петр Васильевич Гришин? — голос Марии дрогнул.
— Я. А вы кто?
Мария вынула из сумочки то самое письмо, уже залатанное по сгибам скотчем. Подала ему, не говоря ни слова. Гришин взял, посмотрел, и лицо его изменилось. Суровость куда-то ушла, осталась только усталость, бесконечная усталость.
— Заходите, — коротко сказал он и отступил вглубь коридора.
В маленькой, заставленной книгами и чертежами комнате пахло лекарствами, табаком и одиночеством. Гришин указал на стул, сам опустился в кресло у окна, снова глядя на письмо.
— Я писал это. В сорок втором, в госпитале под Калугой. Думал, не вышлю никогда, а потом... потом руки не дошли. Да и думал, может, ваши уже... — Он оборвал, посмотрел на нее. — Значит, вы Савельева? Мария?
— Да, — прошептала она. — Что вы можете рассказать? Пожалуйста.
Петр Васильевич закурил, долго молчал, глядя в окно.
— Ранен я был, контужен. Лежал в палате, ваш муж — в соседней койке. Нога у него прострелена, но ходить мог. Немцы погнали колонну пленных на запад. Он шел рядом со мной. Разговаривали. Он все о вас рассказывал, о сыне, которого еще не видел. Говорил: «Я должен вернуться, Петро, иначе они пропадут». А потом, когда нас погрузили в товарняк, он сунул мне этот образок и бумажку — адрес ваш деревенский. Сказал: «Если выберешься — передай. И скажи, чтобы не ждала. Не вернусь я». Я спросил: «Почему?» Он ответил: «Чувствую. Но пусть знает, что любил до конца». Потом... потом наш эшелон разбомбили свои же, по ошибке. Я выжил чудом, его не видел. Может, убило, может, сбежал, может, снова в плен попал. Не знаю.
Мария слушала, не дыша. Каждое слово вонзалось в сердце, но это была правда. Горькая, страшная, но правда.
— И все? Больше ничего? — спросила она, уже почти не надеясь.
Гришин помолчал, потом встал, подошел к старому секретеру, открыл потайной ящик. Достал оттуда маленький, потертый, но целый образок Николая Угодника.
— Вот. Хранил. Хотел найти вас после войны, да адрес потерял, да и... струсил, наверное. Правду-то горькую нести. Нате.
Он протянул ей образок. Тот самый. Она взяла его дрожащими пальцами, прижала к губам. От него будто веяло теплом тех далеких, страшных дней.
— Спасибо вам, Петр Васильевич, — сказала она, и слезы наконец хлынули из ее глаз, тихие, очищающие. — Хоть что-то знать... лучше, чем ничего.
Она вышла от него с образом в руке и с новой, еще более страшной уверенностью: Александр мог выжить тогда, в 42-м. А если выжил тогда, почему не мог выжить потом? Война кончилась, репатриация идет, люди возвращаются из плена, из глухих уголков...
Но как искать? Куда писать? Она вернулась домой как раз к ужину. Федор Семенович был недоволен ее опозданием, расспрашивал, почему глаза красные. Мария сказала, что накурено было в ателье. Солгала легко, и это ее напугало.
Прошел месяц. Осень 1947 года вступила в свои права. Мария смирилась с ролью примерной жены, но внутри нее зрела тихая, упрямая решимость. Она откладывала каждую копейку из денег, которые Федор Семенович давал на хозяйство, экономила на еде, на себе. Копилка понемногу пополнялась. Это были ее «поисковые» деньги.
И вот однажды, в начале октября, когда она возвращалась из магазина с тяжелой сеткой, у подъезда их дома ее окликнула соседка, тетя Паша, известная сплетница всего двора.
— Мария, а к вам там гость приехал! Мужик какой-то, весь израненный, на костылях. Спрашивает вас. Я его в парадную пустила, у подъезда ждет. Говорит, издалека.
Сердце Марии остановилось, а потом заколотилось так, что в глазах потемнело. Она бросила сетку прямо на тротуар и побежала к подъезду.
У парадной, прислонившись к стене, стоял мужчина. Высокий, очень худой, в поношенной солдатской шинели без погон, с котомкой за плечами. Одна нога была согнута в колене, он опирался на грубо сработанный костыль. Лицо... Лицо было измученным, покрытым небритой щетиной, с глубокими морщинами вокруг глаз. Но глаза... Серые, ясные, несмотря на усталость. Сашины глаза.
Он смотрел на нее, не отрываясь, будто боясь, что она рассыплется, как мираж.
— Маша... — хрипло произнес он. — Машенька...
Это был он. Александр. Ее Сашка. Вернувшийся с того света.
Мир перевернулся, поплыл. Мария услышала, как где-то далеко, будто под землей, звенят разбитые стекла — это упала банка из ее выроненной сетки. Она сделала шаг, потом еще один, не веря своим глазам. Потом бросилась к нему, забыв обо всем на свете — о Федоре Семеновиче, о Елене, о всей своей новой, налаженной жизни.
— Саша... Сашенька... Господи... Живой...
Она обняла его, почувствовала под руками острые кости, запах дорожной пыли, пота и чего-то бесконечно родного. Он уронил костыль, схватил ее в охапку, прижал так сильно, как будто хотел вдавить в себя, спрятать от всего мира.
— Я вернулся, Маша. Как и обещал. Только вот... немного не в срок.
Он засмеялся, и в этом смехе слышались и слезы, и боль, и счастье. Мария отстранилась, смотря ему в лицо, касаясь ладонью его щеки, как бы проверяя — не призрак ли.
— Как... Где ты был? Как нашел?
— Долгая история, — он покачал головой, нагнулся за костылем. — В плену был, потом бежал, воевал у партизан, потом снова в часть, ранило еще раз... Долечивался в госпиталях. Писал, но письма, видно, не дошли. А адрес твой мне в военкомате сказали, когда документы оформлял. Говорят, в Свердловск переехала, замуж... — Он запнулся, и его глаза потускнели. — Это правда, Маша? Ты замужем?
Мария замерла. Радость встречи налетела на жестокий риф реальности. Она смотрела на своего живого, настоящего мужа, искалеченного, но живого, и на груди у нее будто разорвалась бомба, оставляя после себя выжженное поле стыда и ужаса.
В этот момент открылась дверь подъезда, и на крыльцо вышла Елена. Она зашла проведать Марию, услышала шум. Увидев их, она застыла на месте, как вкопанная. Лицо ее стало абсолютно белым, глаза округлились от невероятного, невозможного ужаса.
— Сашка... — прошептала она, и ноги у нее подкосились. Она схватилась за косяк, чтобы не упасть. — Боже... Сашка... Ты... живой?
Александр повернулся к сестре, и на его лице расплылась теплая, детская улыбка, та самая, которую Елена помнила с детства.
— Ленка! Сестренка! Живой, вот, вон какой! — Он попытался сделать шаг к ней, но чуть не упал, костыль скользнул по ступеньке.
Елена не двинулась с места. Она смотрела то на брата, то на Марию, и в ее глазах читалось не радость, а паника. Чистая, животная паника. Она понимала, что сейчас, сию секунду, рухнет все, что она с таким трудом выстраивала все эти годы. Рухнет и похоронит под обломками ее саму.
— Мама! — раздался звонкий детский голос. Из подъезда выскочил Коля, возвращавшийся с прогулки. Он увидел незнакомого дядю на костылях, маму в слезах и замершую тетю Лену. — Мама, что случилось?
Александр обернулся на голос. Взгляд его упал на мальчика — светловолосого, сероглазого, с таким знакомым, родным разрезом глаз. И все в его лице изменилось. Суровая мужественность куда-то ушла, осталось только трепетное, почти священное изумление.
— Сынок... — вырвалось у него. — Это... это мой сын?
Коля испуганно прижался к ноге Марии. Мария, обнимая его за плечи, кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Елена, наконец, пришла в себя. Она резко шагнула вперед, встала между Александром и Марией с Колей, как будто пытаясь их разделить, защитить от чего-то.
— Саша, ты... ты должен все понять, — начала она торопливо, захлебываясь. — Здесь... здесь все сложно. Мария... она думала, что тебя нет. Все думали. Прошло пять лет! У нее новая жизнь! У нее муж! — Последние слова она выкрикнула почти истерически.
Наступила мертвая тишина. Александр медленно перевел взгляд с сына на Марию. В его глазах погас свет, уступив место сначала непониманию, потом догадке, а потом — такой бездонной боли, что Марии захотелось кричать.
— Муж? — тихо переспросил он, глядя только на нее. — Значит, правда?
Мария, все еще держась за Колю, кивнула. Один раз. Это был самый тяжелый кивок в ее жизни.
Александр закрыл глаза, глубоко, с хрипом вдохнул. Потом открыл их. Теперь в них была только пустота и какая-то леденящая решимость.
— Понял, — сказал он глухо. — Прости, что потревожил. Я... я пойду.
Он развернулся, неуклюже оперся на костыль, чтобы идти прочь — в никуда, в свою новую, бесприютную жизнь.
— Нет! — крикнула Мария, выпуская Колю. Она бросилась за ним, схватила его за рукав шинели. — Саша, нет! Стой! Ты не понял ничего! Я...
Но что она могла сказать? Что вышла замуж по расчету, под давлением? Что все эти годы ждала только его? Это была бы правда, но это не меняло фактов. Она — замужняя женщина. Жена другого.
Елена подбежала к брату с другой стороны.
— Саша, ты должен понять! Мы думали, что ты погиб! Мы получили извещение! Я... я сделала все, чтобы Мария и Коля могли нормально жить! У них теперь есть все! Квартира, достаток! Ты же видишь, в каком ты состоянии! Что ты можешь им дать? Костыль и инвалидность?
Александр остановился. Он медленно повернул голову к сестре, и в его взгляде вспыхнуло что-то страшное, чего Мария никогда раньше у него не видела — презрение.
— Так это ты, Лена? Это ты все устроила? Жизнь «как лучше»? — Его голос был тихим, но каждое слово било, как хлыст. — Спасибо за заботу. — Он снова посмотрел на Марию, и его лицо смягчилось. — Прощай, Машенька. Рад, что ты... устроилась. Сына... береги.
Он вырвал рукав из ее ослабевших пальцев и заковылял прочь по осенней улице, одинокий, сгорбленный под тяжестью не только раны, но и крушения всего, ради чего он выживал все эти годы.
Мария стояла и смотрела ему вслед, и слезы текли по ее лицу беззвучным потоком. Рядом плакал испуганный Коля. Елена пыталась обнять ее, что-то говорить, но Мария отшатнулась от нее, как от прокаженной.
— Уйди, — прошептала она. — Уйди от меня. Навсегда.
И, развернувшись, она схватила Колю на руки и почти вбежала в подъезд, хлопнув дверью перед носом ошеломленной Елены. Она поднялась в квартиру, заперлась, опустилась на пол в прихожей и зарыдала, прижимая к себе сына, который плакал вместе с ней, не понимая, что происходит, но чувствуя материнское отчаяние.
Александр был жив. Ее муж был жив. И она только что позволила ему уйти. Потому что была замужем за другим. Потому что ее жизнь была «устроена». И главным архитектором этого устроенного ада была женщина, которую она когда-то научилась называть сестрой. Ненависть, черная и всепоглощающая, поднялась в ее душе. Но сильнее ненависти была только одна мысль: «Я нашла его. Я не отпущу снова. Никогда».
***
Дверь захлопнулась, отрезав Елену от мира, который она так тщательно строила. Она стояла на холодном бетоне крыльца, дрожа всем телом, не в силах пошевелиться. В ушах звенело: «Сашка... живой... Боже, что я наделала?» Но поднимающаяся волна ужаса тут же натыкалась на привычную, отработанную защиту: «Я делала это ради них. Чтобы спасти. Чтобы устроить их жизнь». Эта мысль, как костыль, помогала ей держаться на ногах. Она не могла допустить, что ее жертва, ее забота обернулись таким чудовищным предательством. Нет. Она все исправит. Объяснит. Саша должен понять.
А в квартире за закрытой дверью Мария переживала свое крушение. Она отпустила испуганного Колю, который побежал в свою комнату, и сама, опираясь на стену, добралась до кухни. Руки дрожали так, что она не могла налить воды. Образок, подаренный Гришиным, и письмо лежали у нее на груди, жгли кожу. Он был здесь. Живой. Искалеченный, но живой. И она... она замужем за другим.
В дверь постучали. Сначала робко, потом настойчивее. Послышался голос Елены:
— Маша! Открой! Мы должны поговорить! Маша!
Мария не ответила. Она взяла со стола нож, не для того чтобы причинить вред, а чтобы почувствовать в руке что-то твердое, реальное. Лезвие блеснуло при свете лампы. Так же холодно и остро, как правда, вонзившаяся ей в сердце.
Вечером вернулся Федор Семенович. Елена, все еще дежурившая на лестничной клетке, бросилась к нему, схватила за рукав.
— Федор Семенович, случилось ужасное! К нам... приехал ее первый муж! Александр! Оказалось, он жив!
Лицо инженера стало каменным.
— Что? Где он?
— Ушел... Мария в истерике, заперлась, меня не пускает!
Федор Семенович молча отстранил ее, достал ключ, открыл дверь.
Мария сидела на кухне за столом, перед ней стоял нетронутый стакан воды. Она подняла на вошедшего мужа глаза — сухие, горящие каким-то странным, нечеловеческим спокойствием.
— Ты знала? — спросил он, не здороваясь.
— Нет, — честно ответила Мария. — Я получила сегодня доказательство, что он мог выжить. А через час он стоял у нашего подъезда.
— «Нашего», — усмехнулся Федор Семенович. — И что теперь? Он предъявляет права? Ты ему что сказала?
— Ничего. Он ушел. Увидел меня, увидел тебя... понял все и ушел.
В голосе Марии прозвучала такая безысходная боль, что Федор Семенович на мгновение смягчился. Но лишь на мгновение.
— И правильно сделал, что ушел. Ты теперь моя жена. Законная. У нас общий быт, общая квартира. У него что есть? Костыль и инвалидность? Он тебе и сыну ничего дать не может. А я даю.
— Ты ничего не даешь, Федор Семенович, — тихо, но четко сказала Мария. — Ты покупаешь. Ты купил себе жену-уборщицу и мальчика для приличия. А я... я продалась. От безысходности. От усталости. И сейчас я поняла, что нет на свете цены, которая стоила бы того, чтобы отречься от самой себя.
Он побледнел.
— Что это значит?
— Это значит, что я ухожу. Я нашла своего мужа. Живого. И я буду с ним. Где бы он ни был, в какой бы трущобе ни жил.
Елена, стоявшая в дверях, ахнула.
— Маша, ты с ума сошла! Ты думаешь о Коле? Что с ним будет? Без отца, без нормального дома?
— У Коли есть отец! — вспыхнула Мария, впервые повысив голос. — Его зовут Александр Савельев! И он только что ушел отсюда, потому что твоя «забота» и твое «устройство» поставили между нами стену! А ты... — Она повернулась к Елене, и в ее взгляде было столько накопленной боли и гнева, что та отшатнулась. — Ты знала. Ты не могла не знать. Ты видела письма, ты общалась с военкоматами. Ты ускорила это проклятое извещение, чтобы убить во мне надежду! Чтобы сломать меня и подтолкнуть к этому! — Она махнула рукой в сторону Федора Семеновича.
— Я хотела тебе добра! — закричала Елена, и в ее голосе прозвучали настоящие слезы — слезы отчаяния человека, который вдруг увидел, как рушится смысл всех его поступков. — Я спасала тебя! Ты бы сгинула в той деревне одна с ребенком!
— Я предпочла бы сгинуть, но быть честной перед его памятью! А теперь... теперь память ожила. И что мне с этим делать, а? Что мне делать с тем, что мой настоящий муж ходит по этому городу, а я заперта здесь, в этой клетке из твоей доброты?
Она встала, отодвинув стул с грохотом.
— Я ухожу. Сейчас. Возьму Колю и уйду. Буду искать его. До конца.
— Ты никуда не пойдешь, — холодно сказал Федор Семенович, блокируя выход из кухни. — Ты моя законная жена. Я не дам тебе сделать эту глупость и опозорить меня на весь район. И ребенка я тебе не отдам. Он записан на мою фамилию, он мой приемный сын. У тебя нет прав.
Это был удар ниже пояса. Мария замерла, поняв, что он прав. Юридически Коля был теперь его сыном. В порыве отчаяния и желания дать мальчику «нормальную» фамилию, она согласилась на усыновление месяц назад.
— Ты... ты не смеешь, — прошептала она, но в ее голосе уже звучала неуверенность.
— Попробуй уйти, — сказал Федор Семенович. Он больше не был солидным инженером, он был хозяином, защищающим свою собственность. — Я подам в милицию. Тебя объявят в розыск как без вести пропавшую, а ребенка вернут законному отцу. Мне.
Мария посмотрела на Елену, ища поддержки, но та стояла, опустив голову, раздавленная. Она создала этого монстра своей «заботой», и теперь не могла им управлять.
— Хорошо, — вдруг тихо сказала Мария. Ее ярость куда-то ушла, сменившись ледяным, расчетливым спокойствием. Она поняла, что силой тут ничего не возьмешь. — Я останусь. Но с одним условием. Вы мне поможете его найти. Александра. Хотя бы узнать, где он, как живет. Я должна знать.
Федор Семенович хмыкнул.
— Зачем тебе? Чтобы страдать еще больше?
— Чтобы просить у него прощения. Чтобы он знал, что я... что я не по своей воле. После этого... после этого я буду тихой женой. Как ты хочешь.
Она смотрела на него не моргая, и в ее серых глазах он увидел не ложь, а страшную, абсолютную решимость. Эта женщина была способна на все. И чтобы удержать ее здесь, хоть на время, нужно было дать ей эту отравленную отдушину.
— Ладно, — буркнул он. — Узнаем. У меня есть знакомые. Но помни свое обещание.
На следующее утро Мария, как ни в чем не бывало, собрала Колю в садик, приготовила завтрак. Она была спокойна, почти безразлична. Елена, ночевавшая в гостиной на диване, пыталась заговорить, но Мария отстранялась, как от пустого места. Стена между ними выросла не просто кирпичная, а ледяная, неприступная.
Через три дня Федор Семенович, явно нехотя, сообщил:
— Нашел твоего... Александра. Живет в бараке на окраине, за ВИЗом. Прописан там временно, работает сторожем на складе. Инвалидность оформил, пенсия маленькая. Один, конечно.
Мария кивнула, поблагодарила ровным голосом, как за выполненное поручение по работе. Больше она не задавала вопросов. Но в ее голове уже был план.
Она стала идеальной женой. Дом — блеск, еда — вовремя, Федор Семенович — доволен. Она даже стала ходить с ним в гости к его коллегам, тихо сидела в уголке, улыбалась. Елена, видя это, начала надеяться, что буря миновала, что Мария смирилась. Она пыталась вернуть прежние, почти родственные отношения, но наталкивалась на вежливую, непреодолимую холодность.
А Мария тем временем готовилась. Она тайком откладывала еду — кусок хлеба, ложку сахара, картофелину. Прятала в старую сумку под кроватью. Копеечку от сдачи, которую Федор Семенович иногда оставлял на столе, она припрятывала. Она узнала у дворника, как проехать до того района, где жил Александр. Ждала своего часа.
И час настал. В один из ноябрьских вечеров Федор Семенович задержался на работе — какая-то срочная проверка. Елена ушла к себе, в старую квартиру. Мария уложила Колю спать, долго сидела рядом с ним, гладя его волосы.
— Сынок, ты помнишь того дядю на костылях? — тихо спросила она.
— Помню, — прошептал Коля. — Он плакал.
— Это твой папа. Настоящий. Мама скоро все исправит. Ты пока никому не говори, хорошо?
Мальчик, широко раскрыв глаза, кивнул. Он доверял маме больше всего на свете.
Дождавшись, когда дыхание сына стало ровным, Мария надела самое простое свое платье, старый платок, взяла приготовленную сумку с едой и бесшумно выскользнула из квартиры. Она шла по темным, заснеженным улицам, не чувствуя холода. Сердце билось ровно и гулко, как набат.
Барак нашли легко — длинное, покосившееся здание из досок, с множеством дверей. У одной из них, на которой мелом было написано «№ 14», она остановилась. Из-под двери струился слабый свет и доносился звук радио — глухой, шипящий. Она постучала.
Долгое молчание. Потом шаги, шум костыля о пол. Дверь открылась.
Александр стоял на пороге в поношенной телогрейке, босой. Увидев ее, он не удивился, будто ждал. Его лицо было уставшим, но спокойным.
— Заходи, — сказал он просто и отступил, пропуская ее.
Комната, вернее, каморка, была крошечной. Железная койка, стол из ящиков, буржуйка, на которой стоял чайник. На столе — краюха черного хлеба и книга. Чисто, бедно, пусто. Пахло дымом, махоркой и одиночеством.
Мария поставила сумку на пол, сняла платок. Они смотрели друг на друга, и в тишине было слышно только потрескивание дров в буржуйке.
— Зачем пришла, Маша? — первый нарушил молчание Александр. — Твоя жизнь там. Устроенная.
— Моя жизнь была уничтожена, — ответила она, не отводя глаз. — Меня обманули. Мне сказали, что ты погиб. Официально. Я... я не выдержала. Я сломалась. И вышла за него, потому что думала, что так будет лучше Коле. Потому что мне сказали, что это единственный выход.
— Елена, — без выражения произнес он.
— Да. Она все организовала. Она ускорила извещение. Она подобрала ему меня, как вещь. Я была как в тумане, Саша. Я просто хотела, чтобы Коля не голодал. Чтобы у него было будущее.
Александр медленно подошел к буржуйке, потрогал чайник, хотя он и так был горячим.
— А теперь что? Ты пришла сказать, что простила ее? Или попросить прощения у меня?
— Я пришла забрать тебя, — сказала Мария так просто, будто предложила сходить за хлебом.
Он обернулся, и в его глазах вспыхнула искра — то ли надежды, то ли гнева.
— Куда? В твою благоустроенную квартиру к твоему законному мужу? Чтобы он меня выгнал, а тебя выпорол?
— Нет. Отдельно. Мы уйдем. Я, ты и Коля. Уедем отсюда. В другой город. Начнем все с начала. Я сильная, я работать умею. Ты... ты поправишься. Вместе справимся.
Он покачал головой, горько усмехнувшись.
— Ты смотри на меня, Маша. Я — инвалид. На костыле. Работа сторожа — это мой потолок. Я тебе обуза. А ты молодая, тебе жить да жить. У тебя есть муж, который может тебя содержать. И сын, которому нужен отец с положением, а не калека. Уходи. Забудь. Считай, что я и правда погиб подо Ржевом.
Мария подошла к нему вплотную, взяла его грубую, исцарапанную руку, прижала к своей щеке.
— Ты слушай меня, Александр Савельев. Пять лет я ждала тебя. Думала о тебе каждый день. Рожала твоего сына одна, хоронила твою мать, держала твой дом. Я прошла через голод, холод и отчаяние. И я не для того все это прошла, чтобы сейчас, когда ты нашелся, отпустить тебя из-за какого-то костыля или из-за чужого мужчины! Ты мой муж. По закону Божьему и по закону моего сердца. Или мы будем вместе, или никак.
В ее голосе звучала такая непоколебимая уверенность, такая сила, что Александр дрогнул. Он видел в ее глазах не жалость, не чувство долга, а ту самую любовь и верность, которые заставляли его выживать в лагере, в партизанском отряде, в госпиталях. Это была та самая Маша, которую он любил. Не сломленная, не покоренная, а только закаленная в огне.
Он обнял ее, прижал к себе, спрятав лицо в ее волосах. И заплакал. Впервые за все эти страшные годы — тихо, по-мужски, беззвучно, но всем существом. Она держала его, гладила по спине, по волосам с проседью, которых раньше не было, и сама плакала — слезами облегчения и странной, горькой радости.
— Что же нам делать, Машенька? — прошептал он. — Он тебя не отпустит. И Колю — тем более.
— Он отпустит, — сказала Мария, отстраняясь и вытирая слезы. — Он человек гордый. Ему важнее видимость, чем суть. Я знаю, как его задеть. Но для этого... для этого мне нужна твоя помощь. И твое доверие.
Она рассказала ему свой план. Жестокий, рискованный, но единственно возможный. Александр слушал, и лицо его становилось все суровее.
— Ты уверена? Это же...
— Это война, Саша. Последнее сражение. За нашу семью. И я не собираюсь его проигрывать.
Они проговорили почти до утра. Когда Мария уходила, уже светало. Александр стоял в дверях, опираясь на костыль, и смотрел ей вслед. В его глазах снова появился огонек — не надежды даже, а воли к жизни. К борьбе.
Мария вернулась домой затемно. Федор Семенович еще не вернулся. Она разделась, легла в постель и закрыла глаза. Теперь она знала, что делать. И страх сменился ледяной, сосредоточенной решимостью. Завтра начнется последний акт драмы. И она будет в нем не жертвой, а режиссером.
***
Утро началось с тихого скандала. Федор Семенович, вернувшийся под утро, обнаружил, что Марии нет дома. Когда она вошла в квартиру в седьмом часу, бледная, с синяками под глазами, но спокойная, он набросился на нее с криком:
— Где была?! Всю ночь шлялась!
— Гуляла, — равнодушно ответила Мария, снимая платок. — Не могла уснуть. Вспоминала свою прежнюю жизнь.
Его подозрительность, и без того обостренная недавними событиями, вспыхнула с новой силой. Он схватил ее за запястье, сжал так, что кости хрустнули.
— К нему ходила? Признавайся!
— А что если и ходила? — Она подняла на него глаза, и в них не было ни страха, ни вызова, лишь усталое безразличие. — Ты же сам сказал, где он живет. Я пошла посмотреть, в какой трущобе мой законный муж влачит существование. Успокоилась. Теперь я точно знаю, что мой выбор — здесь.
Эта покорность, столь неожиданная и полная, смутила его больше, чем дерзость. Он отпустил ее руку.
— Смотри у меня. Я не позволю позорить свое имя.
— Не позволишь, — механически повторила она и пошла будить Колю.
Елена появилась через час, с отекшим от бессонницы лицом. Она пыталась встретиться с Марией взглядом, поймать хоть какую-то ниточку понимания, но та была недоступна, как замерзшее озеро. За завтраком царило гнетущее молчание, прерываемое только звоном ложек.
Именно в этот момент раздался стук в дверь. Негромкий, но уверенный. Федор Семенович нахмурился — в такое раннее время? Мария, не меняясь в лице, встала, чтобы открыть, но он жестом остановил ее.
— Я.
Он открыл дверь. На пороге стоял Александр. Не в шинели, а в чьем-то старом, но чистом пиджаке, выбритый, с аккуратно зачесанными волосами. Он опирался на костыль, но держался прямо, с неожиданным достоинством. За его спиной виднелась фигура невысокого, крепко сбитого мужчины в форме майора МВД.
— Здравствуйте, — сказал Александр тихо, глядя не на Федора Семеновича, а вглубь квартиры, на Марию. — Можно войти? У нас важный разговор.
— Ты с кем приперся? — прошипел Федор Семенович, блокируя дверь.
— С представителем власти, — так же спокойно ответил Александр. — Майор Семенов. По моей просьбе он согласился присутствовать при нашем семейном разговоре. Чтобы все было по закону.
Слово «закон» заставило Федора Семеновича отступить. Пускать не хотелось, но и ссориться с майором в дверях было опасно. Он пропустил их внутрь, лицо его стало землистым.
Елена, увидев брата, вскочила, рука непроизвольно потянулась к нему, но замерла в воздухе. Она увидела в его взгляде что-то новое — не боль и не упрек, а спокойную, непреодолимую твердость.
Александр, поздоровавшись с сестрой кивком, прошел в гостиную, сел на предложенный стул, аккуратно поставив костыль рядом. Майор остался стоять у двери, соблюдая нейтралитет, но его присутствие висело в воздухе тяжелым грузом.
— Я пришел без скандала, — начал Александр, обращаясь ко всем, но глядя на Федора Семеновича. — Пришел, чтобы договориться по-человечески.
— Нам с тобой договариваться не о чем, — отрезал Федор Семенович. — Мария — моя законная жена. Все документы в порядке.
— Законная — да, — согласился Александр. — Но скреплен ваш брак большой ложью. Ложью о моей смерти, которую оформили намеренно и в рекордные сроки.
Елена ахнула. Федор Семенович побледнел.
— Какие доказательства? Война, почта... всякое бывало!
— Я нашел сослуживца, — тихо сказала Мария, впервые вступая в разговор. Все взгляды устремились на нее. — Бойца Гришина. Он передал мне последнюю весточку от Александра и образок, который я дала ему в сорок втором. Там было написано, что Саша жив и в плену. Это было в июле сорок второго. А извещение о гибели датировано июнем. Его оформили задним числом. Быстро. Необычайно быстро для нашей канцелярии. — Она посмотрела прямо на Елену. — Кто мог ускорить этот процесс, Лена? У кого были связи в военкомате и райкоме?
Елена молчала, опустив голову. Ее молчание было красноречивее любых слов.
— Это еще не все, — продолжил Александр. Его голос был ровным, без обвинений, просто констатация фактов. — Я подал заявление в прокуратуру. О проверке законности оформления извещения и, как следствие, брака. Майор здесь — не как следователь, а как свидетель. Чтобы вы поняли серьезность намерений.
Федор Семенович понял. Ему грозило не просто моральное падение, а настоящий скандал. Инженер, уличённый в том, что женился на женщине, чей муж оказался жив благодаря махинациям? Карьере конец. Уважению коллег — тоже. Он был человеком системы и боялся ее больше всего.
— Что ты хочешь? — сдавленно спросил он.
— Я хочу дать Марии выбор, — сказал Александр. — Настоящий выбор. Без давления, без лжи. Она должна решить сама, где и с кем ей жить. И сына моего я тоже хочу видеть. Он записан на твою фамилию, но он — моя кровь.
— Ни за что! — вырвалось у Федора Семеновича. — Я его усыновил! Я дал ему все!
— Ты дал ему чужое имя, — впервые заговорила Мария, и в ее голосе зазвучала сталь. — А я дам ему родного отца. Даже если этот отец беден и искалечен. Даже если нам придется жить в бараке и есть одну картошку. Он будет знать, что его мать не продалась за пайку и квартиру, а боролась за свою любовь до конца.
Она встала и подошла к Александру, положила руку ему на плечо. Это был простой, но невероятно значимый жест. Союз. Единство.
— Я сделала свой выбор, Федор Семенович. Я ухожу. Сегодня. Сейчас. С вещами или без — не важно. Если ты попытаешься удержать меня силой или через милицию, Александр подаст заявление. И тогда все твои знакомые, весь твой завод узнают, как ты получил себе жену. Ты любишь респектабельность. Подумай, чего она тебе будет стоить.
Она говорила не как запуганная жертва, а как полководец, предлагающий условия капитуляции. Федор Семенович смотрел на нее, на этого тихого, забитого, как ему казалось, «деревенского дурочка», и видел перед собой другого человека — сильного, опасного, непокорного. Он понял, что проиграл. Проиграл не потому, что был слаб, а потому, что дрался не за любовь, а за собственность. А против настоящего чувства собственность бессильна.
— Убирайтесь, — хрипло сказал он, отворачиваясь к окну. — Забирайте свои тряпки и убирайтесь к черту. Но Коля... Коля останется со мной. Это мое последнее условие. Иначе — война. И мне плевать на скандалы.
Это был его последний козырь. И он попал в самое больное место. Мария замерла. Александр сжал ее руку.
В этот момент раздался тонкий, испуганный голосок:
— Я с мамой.
Все обернулись. В дверях детской стоял Коля, в пижаме, босой. Он слышал все. Его большие серые глаза, так похожие на отцовские, были полны слез, но он смотрел прямо на Федора Семеновича.
— Я хочу к своему папе. Настоящему. — Он указал на Александра. — Я помню его. Он плакал, когда уходил. А ты... ты никогда не играл со мной. Ты только спрашивал уроки.
Детская прямота обезоружила. Федор Семенович смотрел на мальчика, которого считал своей собственностью, и вдруг увидел в нем чужого, совсем чужого человека. Все его «отеческие» усилия разбивались о эту простую истину: нельзя купить любовь. Нельзя стать отцом по приказу.
Наступила длинная пауза. Прервал ее майор Семенов, до этого хранивший молчание.
— Гражданин, юридически вы правы. Но морально... — Он покачал головой. — Ребенок тянется к родной матери и кровному отцу. Суд, если дойдет до него, учтет мнение ребенка. Ему уже семь, его слова будут иметь вес. И, поверьте, история с извещением... она всплывет. Вам это надо?
Федор Семенович медленно опустился на стул. Он был сломлен. Не силой, а правдой, которая оказалась страшнее любой силы.
— Забирайте, — прошептал он, глядя в пол. — Только... чтобы я вас больше никогда не видел.
Мария, не веря своей победе, кивнула. Она не чувствовала триумфа, только опустошающую усталость и щемящую жалость к этому несчастному, гордому человеку, который так и не понял, что такое семья.
— Мы уедем из Свердловска, — сказала она. — Далеко. Ты нас не увидишь.
Она взяла Колю за руку, и они пошли в комнату собирать вещи. Только самое необходимое. Елена, все это время сидевшая как истукан, вдруг вскочила.
— Саша... Маша... простите меня. Я... я не хотела...
— Хотела, — беззлобно, но твердо сказал Александр, глядя на сестру. — Ты хотела сделать как лучше. Но ты никогда не спрашивала, что лучше для нас. Теперь у нас есть шанс начать все заново. Без твоего участия. Прощай, Лена.
В его словах не было ненависти. Была лишь окончательность. Приговор. Елена поняла, что потеряла их навсегда. И не потому, что они не простили, а потому, что доверие, разбитое вдребезги, уже не склеить. Она медленно опустилась на пол и закрыла лицо руками. Ее рыдания были тихими и безнадежными.
Через полчаса они вышли из квартиры — Александр с костылем и узелком, Мария с чемоданом и корзиной, Коля, крепко держащий отца за свободную руку. Они спустились по лестнице, вышли на улицу. Шел мелкий, колючий снег. Они стояли на тротуаре, не зная, куда идти. Впереди была вся жизнь, страшная, неизвестная, но своя.
— Куда теперь? — спросил Александр.
— На вокзал, — сказала Мария. — Купим билеты. Поедем туда, где нас никто не знает. На Урале много городов. Будем работать. Выживем. Вместе.
Она посмотрела на него, потом на сына, и впервые за много лет на ее лице появилась не просто улыбка, а настоящее, светлое выражение счастья. Оно было хрупким, как первый лед, но оно было.
— Я купил билеты, — неожиданно сказал майор Семенов, который вышел вслед за ними. Он протянул Александру три бумажных билета. — До Челябинска. Там у меня брат, начальник цеха на заводе. Он возьмет вас обоих на работу. И общежитие даст. Не благодарите. Я... тоже с войны. Понимаю.
Это была неожиданная, ничем не обусловленная доброта, которая иногда встречается на развалинах человеческих судеб. Александр молча взял билеты, крепко пожал руку майору.
Они пошли по улице к трамвайной остановке. Снег залеплял глаза, ветер пробирался под одежду. Но они шли вместе. Семья. Разбитая, искалеченная войной и ложью, но нашедшая друг друга. Впереди были трудности, бедность, неустроенность. Но была и правда. И свобода. И любовь, которая, пройдя через все круги ада, оказалась сильнее смерти, предательства и страха.
А в опустевшей квартире на Верх-Исетском бульваре Федор Семенович стоял у окна и смотрел, как три фигуры растворяются в снежной пелене. Он чувствовал не злость, а странную, гнетущую пустоту. Он получил все, что хотел: квартиру, положение, тихую, послушную жену. И потерял все в один миг, потому что хотел не того, что нужно человеку для счастья.
А Елена так и сидела на полу в гостиной, уставившись в одну точку. Ее жертва, ее «спасение» обернулось крушением всего, что было ей дорого. И теперь ей предстояло прожить долгую жизнь с осознанием того, что своими руками она разрушила семью своего брата. Это было страшнее любого наказания.
Снег валил все сильнее, заметая следы на тротуаре. Следы, ведущие к новому дню, новой жизни, новому испытанию. Но для Марии, Александра и Коли это уже не имело значения. Они были вместе. А значит, у них было все.
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: