Поезд увозил от Степного не только пыль прошлого, но и последние остатки её доброты. В кармане дорогого костюма шелестело письмо брата: «Лена, женюсь. Она — само солнце». «Солнце», — ядовито усмехнулась про себя Елена, поправляя шляпку-клош. Какое пафосное, деревенское словечко. Она ехала спасать Сашку от этого «солнца» — простой девки, которая, она была уверена, опутает её доверчивого брата сетью расчёта и деревенской хитрости. Елена ещё не знала, что война перевернёт всё с ног на голову, и именно это «солнце» станет её единственной опорой в кромешной тьме, а её собственная «спасительная» доброта обернётся самым страшным предательством.
Поезд шел в Степное трое суток, и все это время Елена Савельева курила в тамбуре, глядя на мелькающие за окном бескрайние степи. Казалось, они не кончатся никогда — эти желтые, выжженные августовским солнцем просторы, напоминавшие о детстве, которое она так старательно пыталась забыть. В кармане ее дорогого, сшитого на заказ костюма из крепдешина лежало письмо от брата: «Лена, женюсь. Приезжай, познакомлюсь с Машей. Она — само солнце».
Фраза «само солнце» раздражала Елену своей деревенской простоватостью. Александр, ее младший брат, единственный родной человек на свете, всегда был слишком доверчивым, слишком мягким. В тридцать два года — добрый, работящий, но совершенно не приспособленный к тому, чтобы различать людскую фальшь. А она, Елена, за десять лет жизни в Свердловске научилась различать ее с первого взгляда. Научилась благодаря своему покойному мужу, инженеру Владимиру, который открыл ей не только мир городской культуры, книг, театров и изысканных манер, но и мир человеческих расчетов. После его смерти год назад она осталась одна в их светлой трехкомнатной квартире на улице Луначарского с библиотекой, патефоном и чувством глубокого превосходства над теми, кто остался там, в пыльных степях.
Поезд резко затормозил, вырвав ее из размышлений. Маленький полустанок «Степное» предстал перед ней точно таким же, каким она его оставила десять лет назад: покосившееся здание вокзала, пара телег с лошадьми, да трое мужиков в замызганных одеждах, лениво наблюдавших за прибытием состава. И только вывеска, криво прибитая над дверью, казалась новой. Елена вздохнула, поправила шляпку-клош и перчатки. Ее чемодан — дорогой, кожаный, с блестящей фурнитурой — резко контрастировал с окружающей действительностью.
На перроне ее ждал Сашка. Но не тот юноша с ясными глазами, которого она помнила, а широкоплечий, загорелый мужчина в простой рубахе навыпуск. Его лицо озарилось такой искренней, такой детской радостью, что у Елены на мгновение сжалось сердце.
— Лена! — Он схватил ее в охапку, закружил, пахнущий солнцем, сеном и чем-то безвозвратно родным. — Приехала!
— Сашенька, осторожно, помнешь платье, — она высвободилась, стараясь сохранить улыбку. Ее глаза уже искали ту, другую.
— Это Маша. Мария, — Александр потянул к себе девушку, стоявшую чуть поодаль.
Та подошла нерешительно. Простая ситцевая платьице в мелкий цветочек, скромная коса, обвитая вокруг головы, босые ноги в пыльных лаптях. Но лицо... Лицо было не просто красивым. Оно было нездешним. Большие серые глаза, слишком глубокие и серьезные для двадцатилетней деревенской девки, прямой нос, упрямо сжатые губы. Она не опустила взгляд под оценивающим взором городской гостьи, а посмотрела прямо на нее. И в этом взгляде Елена прочла не робость, а спокойную, тихую твердость.
— Здравствуйте, Елена Петровна, — голос у Марии был низким, немного хрипловатым, но чистым. — Добро пожаловать.
— Здравствуй, — холодно кивнула Елена, не протягивая руки в перчатке. — Ну что, Саша, показывай свою... невесту.
Дорога до деревни в телеге показалась Елене пыткой. Александр без умолку рассказывал о предстоящей свадьбе, о колхозе, о том, как они с Машей познакомились на сенокосе. Мария молчала, лишь изредка бросая на жениха такой нежный, такой светлый взгляд, что Елену от него коробило. Это была игра, должна была быть игрой. Девка из бедной семьи, отец — пьющий, мать — немощная. Конечно, она увидела свой шанс в добром, работящем Александре, одном из лучших механизаторов в колхозе, мужчине с крепким домом и перспективами. Играла в скромность, в искренность. Но Елена видела. Видела, как та ловко управляется с лошадью, как ее руки — сильные, с коротко остриженными ногтями — уверенно держат вожжи. Руки не барышни, а работницы. А в глазах... В глазах читался ум. И это было хуже всего. Глупую можно было бы раскусить быстро, а умная знает, как затягивать петлю.
Дом Александра, небольшой, но крепкий, под железной крышей, встретил их чистотой и запахом свежеиспеченного хлеба. В сенях стоял туесок с лесными ягодами, на столе — крынка молока.
— Сама все делала, готовилась к твоему приезду, — с гордостью сказал Александр, обнимая Марию за плечи. Та слегка покраснела.
— Ничего особенного, — просто сказала она. — Садитесь, Елена Петровна, дорога тяжелая. Сейчас угощу.
Ужин прошел в напряженной тишине. Елена почти не притрагивалась к еде, демонстративно вытирая вилку салфеткой. Расспрашивала брата о работе, о планах, намеренно исключая Марию из разговора. Та молча убирала со стола, а потом села в уголке с вязанием.
— Маша у нас мастерица на все руки, — попытался вставить слово Александр. — И корову доит, и по хозяйству, и читать-писать научилась в школе. Даже книжки мои любит.
— Какие уж тут книжки в деревне, — не удержалась Елена. — Культура требует соответствующей среды, Саша. Театров, музеев, общества.
— А по-моему, культура — в душе, — тихо, но четко сказала Мария, не отрываясь от вязания. — И в руках, что могут и накормить, и помочь.
Елена замерла. Это был вызов. Прямой и открытый.
— Очень поэтично, — скривила губы она. — Ты, я смотрю, и философствовать горазда.
Александр неуверенно засмеялся, пытаясь сгладить напряжение. Позже, когда Мария ушла в свою хату на окраине деревни, он устроил сестре допрос.
— Лен, что с тобой? Ты с ней как с чужой! Она же золото, а не девка!
— Именно что «девка», Саша! — вспыхнула Елена. — Ты подумал? Отец ее — горький пьяница, семья — нищая. Она ловит тебя, как спасение! Ты видишь, как она на тебя смотрит? Это не любовь, это расчет!
— Молчи! — впервые в жизни брат повысил на нее голос. Его лицо покраснело. — Ты ничего не понимаешь. Ты там, в своем городе, совсем забыла, что такое простая жизнь. Простая правда. Я ее люблю. И она меня. И через три дня мы обвенчаемся. Хочешь — будь с нами, нет — поезжай обратно в свою «культурную среду».
Он вышел, хлопнув дверью. Елена осталась одна в горнице, глядя на тлеющие угли в печи. Сердце бешено колотилось. Не от обиды, а от ясного, холодного осознания: эта девушка забрала у нее брата. Навсегда. Она чужая кровь, которая теперь будет течь рядом с ее родной. И Елена не могла этого допустить. Не могла просто так отдать своего мальчика, своего Сашку, этой степной волчице с умными глазами.
Свадьба была шумной, по-деревенски щедрой. Гуляли всей деревней. Елена стояла в стороне в своем городском платье, чувствуя себя музейным экспонатом. Она наблюдала, как Мария в простом белом платье, доставшемся от какой-то родственницы, танцевала с Александром. Как они смеялись, глядя друг на друга. Как их руки не размыкались. В ее глазах действительно светилось что-то похожее на счастье. Но Елена была уверена: это талантливая игра. Игра, за которой последует быт, грязь, рождение детей и медленное погружение брата в болото деревенской жизни. Он мог бы уехать в город, к ней! Устроиться на завод, учиться. А теперь он навсегда прикован к этому степному захолустью из-за бабы.
Когда молодые уезжали к себе (Александр выстроил небольшую новую избу на краю деревни), Елена подошла к Марии. Та, уже с легким румянцем на щеках от вина и веселья, смотрела на нее все тем же спокойным взглядом.
— Я желаю вам счастья, — сказала Елена, и каждая буква в ее словах была обледеневшей. — И очень надеюсь, что ты оправдаешь доверие моего брата. Он слишком добр, чтобы видеть правду. Но я-то вижу. Помни это.
Мария не отвела глаз. Лишь легкая тень пробежала по ее лицу.
— Я буду ему хорошей женой, Елена Петровна. Не ваше дело судить нашу правду.
Это был их последний разговор перед долгой разлукой. На следующее утро Елена уехала, так и не простившись с братом. Она сидела в вагоне и смотрела на удаляющуюся деревню, чувствуя, как в груди застывает комок ледяной обиды и ревности. Она вернется. Она должна будет вернуться и спасти его. Когда-нибудь.
А через полтора года грянула война. И все изменилось.
***
Война пришла в Степное не грохотом бомб, а тихим, леденящим душу стуком в окно председателя колхоза Федора Игнатьевича на рассвете 22 июня. Елена узнала о нападении только через три дня из черной тарелки репродуктора в своей свердловской квартире. Голос Левитана, жесткий и неумолимый, резанул по привычному укладу, как нож по полотну. Первой мыслью, дикой и эгоистичной, было: «Сашка в деревне. Его не заберут сразу. Механизаторы нужны в тылу».
Но жизнь распорядилась иначе. Уже в августе пришло письмо, написанное кривым, нервным почерком брата:
«Лена, вызывают в райвоенкомат. Говорят, техника тоже воюет, а я с техникой на ты. Не плачь, сестренка. Маша... Маша держится. Но я вижу ее глаза. Скажи ей, когда будешь писать, что я вернусь. Обязательно. И ты передай, что прошу прощения у тебя за свою грубость на свадьбе. Ты права была во многом. Но не в главном. В главном — я был прав. Она — мое солнце. Береги себя. Твой брат Александр».
Елена скомкала письмо, потом осторожно разгладила его на столе. «Она — мое солнце». Даже сейчас. Даже уходя на войну. Эта фраза жгла. Но рядом горело другое — страх. Настоящий, животный страх за единственного родного человека. И в этом страхе неожиданно проступила щемящая, забытая нежность к той деревенской девчонке, которая смогла сделать ее брата таким счастливым в последние мирные месяцы.
Она не поехала провожать. Боялась. Боялась увидеть его испуг, его боль. Боялась слез Марии. Вместо этого она отправила телеграмму: «Провожаю мысленно. Возвращайся. Все будет. Елена». И долго сидела у окна, глядя на темнеющее небо, чувствуя себя беспомощной и пустой.
В Степном проводы были общими, как и все горе. Весь колхоз собрался у сельсовета. Двадцать три мужчины, от мальчишек 1923 года рождения до бывалых, видавших виды. Мария стояла рядом с Александром, не плача. Она вложила ему за пазуху, к самому сердцу, маленький образок Николая Угодника, который когда-то принадлежал ее умершей бабке.
— Носи. Не снимай, — сказала она, и голос ее не дрогнул.
— Буду носить, Машенька. Как ты... одна. Тяжело будет.
— Справлюсь. Дом дождусь. Тебя дождусь.
Она подняла на него свои огромные серые глаза, и в них он увидел не отчаяние, а ту же самую твердую, как гранит, решимость, что покорила его когда-то на сенокосе. Это была не слабость, а сила. Сила, которую он должен был защищать.
— Писать буду каждый день, — пообещал он, прижимая ее на прощание к себе так сильно, что кости хрустели. — Слушай Елену, если что... Она в городе, ей виднее.
Мария не ответила на это. Только кивнула. Ей не нужна была покровительница. Ей нужен был живой муж.
Когда эшелон, увозивший мобилизованных, тронулся, и женщины бросились бежать за вагонами с рыданиями, Мария осталась стоять на месте. Она смотрела, как удаляется, смешивается с пылью и дымом, лицо Александра в распахнутой дверце теплушки. Смотрела, пока поезд не превратился в точку, а потом и точка не растворилась в мареве степи. Только тогда она медленно, как во сне, повернулась и пошла к опустевшему дому. По дороге ее догнала свекровь, мать Александра, Агафья Семеновна — женщина суровая, молчаливая, никогда не проявлявшая к невестке особой нежности.
— Ну что, Машка, — сказала она хрипло, вытирая уголком платка грязное от слез лицо. — Остались мы с тобой, да с малым. — Она кивнула на округлившийся, едва заметный под просторной кофтой живот Марии. Тот самый, о котором Александр узнал за неделю до повестки.
— Остались, — тихо подтвердила Мария. — Будем ждать, свекровушка.
И они пошли вместе. Две женщины, связанные теперь не только формальным родством, но и общей, страшной надеждой.
Первые месяцы письма приходили регулярно, раз в неделю-две. Короткие, на обрывках бумаги, пахнущие махоркой и чем-то чужим, железным. Александр писал о учебке, потом о том, что их эшелон направляют под Москву. Писал о товарищах, о еде, о том, как тоскует по дому. В каждом письме — вопрос: «Как ты, Маша? Как животик? Береги себя ради меня. Целую тебя и нашего малыша, хоть и не вижу его». И всегда в конце: «Передай привет Лене, если пишешь ей».
Мария писала ему каждый вечер, после изнурительной работы в колхозе. Всю войну женщины, старики и подростки тянули на себе сев, сенокос, уборку. Работали за пайку хлеба, за трудодни, которые почти ничего не значили. Она описывала все подробно: как отремонтировала забор, как отелилась Буренка, как свекровь связала крохотные носки из старой шали, как посадила под окном георгины — его любимые цветы. Она не писала о голоде, который начинал подбираться к деревне к зиме 1941-го. Не писала о том, как падала от усталости, как болели поясница и ноги. Она писала о жизни, которая, вопреки всему, продолжалась. И вкладывала в треугольники засушенные цветы, колоски, иногда — детский рисунок, когда родился сын.
Коля появился на свет в лютую февральскую стужу 1942 года. Принимала его одна Агафья Семеновна — фельдшерица была в соседнем селе, за десять километров, идти за ней сквозь метель было безумием. Мария стиснула зубы, чтобы не кричать и не пугать старуху. Роды были тяжелыми, долгими. Когда раздался первый слабый писк, Агафья, перерезав пуповину, взглянула на невестку и вдруг, впервые за все время, обняла ее мокрую голову:
— Молодец, дочка. Вылитый Сашка. Вылитый.
Письмо с этой вестью шло до фронта почти месяц. Ответ пришел неожиданно быстрый, торопливый, на обороте какой-то карты. Крупными, нервными буквами: «Маша! Родная! Сыночек! Целую вас бесконечно. Держусь за твой образок и знаю — вернусь. Теперь у меня двое солнышек. Обоих береги. Твой Александр».
Больше писем не было.
Сначала Мария не волновалась. Затишье на фронте, передислокация — вся деревня знала, что письма могут задерживаться. Но неделя сменяла неделю. Наступила весна 1942-го, затем жаркое, пыльное лето. От других односельчан вести приходили, пусть и скудные. От Александра — ничего.
Елена в Свердловске тоже ждала. Ее письма, полные сначала беспокойства, потом нарастающей паники, летели в деревню: «Мария, что с Сашей? Почему молчит? Узнай через военкомат!» Мария узнавала. Председатель колхоза ходил в район, делал запрос. Ответ был стандартным: «Пропал без вести. Дополнительные сведения уточняются».
«Пропал без вести». Эти три слова Мария прочла в официальной бумажке, принесенной председателем, и не проронила ни слезинки. Она стояла посреди горницы, прижимая к себе сына, и смотрела в окно, где желтели ее георгины. Агафья Семеновна заголосила, упав на лавку. Мария подошла к ней, положила руку на ее согнутую, трясущуюся спину.
— Не хороните его, мама. «Без вести» — это не значит, что нет. Не может этого быть.
Но в душе у нее, в самой ее глубине, где таился животный страх, уже поселилась ледяная черная пустота. Она кормила Колю, работала от зари до зари, ухаживала за постаревшей за ночь свекровью и не позволяла себе думать. Мысли были предательством. Надежда — единственным топливом для жизни.
Елена приехала в Степное осенью 1942-го, когда поезда уже ходили с перебоями. Она сошла на перрон, постаревшая, осунувшаяся, в простом темном платье, без былого лоска. Она шла к дому брата и видела, как из калитки вышла Мария с ведром. Не девушка, а женщина. Тонкая, изможденная, с темными кругами под глазами, но с тем же прямым, высоко поднятым взглядом. На руках у нее, прикрытый от ветра грязным платком, спал младенец.
Они остановились друг напротив друга. Мир вокруг замер. Не было больше ни города, ни деревни, ни образованности, ни простоты. Были две женщины, связанные одной страшной неизвестностью.
— Мария, — первой выдохнула Елена, и в ее голосе не было ни превосходства, ни холодности. Только сокрушительная, всесокрушающая усталость.
— Елена Петровна, — тихо откликнулась та. — Заходите в дом. Кольку только уложу.
И в этой простой фразе, в этом молчаливом приглашении переступить порог того самого дома, который она когда-то ненавидела, Елена почувствовала что-то новое. Не родство. Еще нет. Но мост. Шаткий, хрупкий мост через пропасть общего горя. И она, сделав шаг вперед, впервые за все время, позволила себе на него ступить.
***
Шел 1944 год. Война продолжала молоть человеческие жизни, но в тылу уже появилось что-то отдаленно напоминающее надежду. Елена и Мария, две женщины, когда-то разделенные пропастью непонимания, теперь были связаны прочнее кровного родства — общим горем, бесконечным ожиданием и крошечным мальчиком по имени Коля.
Елена приезжала в Степное всякий раз, как могла вырваться из Свердловска, где она, как и тысячи других, работала на оборонном заводе «Уралмаш». Она привозила то, что могла достать по карточкам или через знакомых: кусок мыла, пачку соли, несколько метров бязи на пеленки, иногда — банку американской тушенки, которая казалась невероятным богатством. И с каждым приездом лед между ними таял чуть больше.
Они сидели долгими вечерами в горнице Александра, которую Мария содержала в идеальной чистоте, как храм. Пили чай из сушеной моркови, и Елена слушала. Слушала, как Мария, не плача, сухими, короткими фразами рассказывала о буднях: как сама починила крышу, как выходила теленка, как с другими женщинами по пояс в ледяной воде весной чистили пруд для водопоя. Елена смотрела на ее руки — грубые, потрескавшиеся, с вечной грязью под ногтями, которые невозможно было отмыть, — и чувствовала что-то вроде стыда. Ее собственная усталость от станка и бесконечных очередей казалась ей теперь почти постыдной роскошью.
— Как ты все это выносишь? — спросила она однажды, когда Мария, вернувшись с ночной дойки, едва держалась на ногах.
Та посмотрела на спящего в зыбке Колю, его светлые ресницы трепетали во сне.
— А кто, если не я? Его дом ждет. Его сын растет. Пока я держусь — держится все, что он любил.
И Елена поняла, что ошиблась. Страшно, непоправимо ошиблась. Это не была расчетливая деревенская девка. Это была женщина из того самого теста, из которого ковалась победа — молчаливая, несгибаемая, бесконечно преданная. Ее сила была не в хитрости, а в какой-то первозданной, почти мифической верности. И эта сила одновременно восхищала и унижала Елену. Унижала потому, что на ее месте, она, образованная, культурная Елена Петровна, скорее всего, сломалась бы.
Коля стал центром их вселенной. Для Марии — живая связь с Александром, его продолжение, смысл каждодневного подвига. Для Елены — возможность искупить свою вину, свою прежнюю слепоту и жестокость. Она привозила ему игрушки, сшитые из обрезков ткани, книжки с картинками, выменянные на пайку хлеба. Учила его городским считалкам, рассказывала о трамваях и многоэтажных домах. Мария не ревновала. Она видела, как светлеет лицо свекрови, когда та возится с малышом, и была благодарна за эту передышку.
Но однажды вечером, когда Коля, уже двухлетний карапуз с ясными сашиными глазами, капризничал и не хотел засыпать без отца, которого никогда не видел, случилось что-то важное. Он устроил истерику, выгибался, бил крошечными кулачками Марию по плечу и кричал: «Папа! Хочу папу!». Мария, истощенная за день, впервые не сдержалась. Она не крикнула, не шлепнула его. Она просто опустилась на пол рядом с разодранной зыбкой, прижала его к себе, горячего, ревущего, и заплакала. Тихо, беззвучно, но так, что слезы текли по ее осунувшимся щекам ручьями и капали на русые волосы сына.
Елена, наблюдавшая эту сцену из сеней, замерла. Она никогда не видела Марию плачущей. Ни при проводах, ни при получении похоронки, ни в самые голодные дни. Этот тихий, отчаянный плач пробил все ее защиты. Она вошла, взяла Колю на руки — он, удивленный, сразу притих — и жестом, не свойственным ей, потянула Марию за плечо.
— Иди, поспи хоть час. Я с ним посижу.
Мария подняла на нее мокрое от слез лицо. В ее взгляде не было просьбы о помощи. Было полное, абсолютное истощение. И доверие.
— Спасибо, — прошептала она и, не в силах больше держаться, побрела за занавеску.
Елена качала Колю, напевая ему старый городской романс, который пела когда-то Сашке. Мальчик заснул, всхлипывая. А она сидела в тишине, нарушаемой только треском дров в печи, и чувствовала, как в ее душе что-то окончательно переламывается. Ненависть и ревность растаяли, как иней на весеннем солнце. Осталось только острое, режущее чувство вины и желание защитить эту женщину и этого ребенка любой ценой. Они стали ее семьей. Единственной и настоящей.
Когда в мае 1945-го по деревне прокатился радостный, срывающийся на визг крик: «Победа!», Елена как раз была в Степном. Они с Марией выбежали на улицу, подхватив Колю. Вокруг кричали, плакали, обнимались незнакомые люди. Мужиков в деревне почти не осталось — одни старики да калеки. И поэтому радость была горькой, со слезами потерь.
Мария стояла, прижимая к себе сына, и смотрела на ликующих соседок. На ее лице не было радости. Был вопрос. Всеобщее ликование лишь оттенило ее личную, неразрешенную трагедию. Александр все еще числился пропавшим без вести. «Победа» для нее не означала «окончание». Ожидание продолжалось.
Елена наблюдала за ней и принимала решение. То самое решение, которое впоследствии будет мучить ее бессонными ночами.
— Маша, — сказала она твердо, когда они вернулись в дом. — Так больше нельзя. Ты убиваешь себя. Коля растет без отца. Война кончилась. Нужно начинать жить.
— Жду, — коротко ответила Мария, отворачиваясь к печи. — Он обещал вернуться.
— Маша, прошло три года! Три года нет ни писем, ни вестей! — голос Елены дрогнул. — Я проверяла все возможные списки, через знакомых, через комитеты. Его нет ни среди живых, ни среди… — она не решилась договорить. — «Пропал без вести» в сорок втором под Ржевом… Ты же понимаешь, что это значит? Ты должна думать о сыне. О будущем.
Мария резко обернулась. Глаза ее горели.
— Я думаю о будущем! О его будущем! Чтобы, когда отец вернется, он увидел сына и крепкое хозяйство! А не убежавшую в город вдову!
— Он не вернется! — выкрикнула Елена, и в ту же секунду ужаснулась своим словам.
В горнице повисла мертвая тишина. Коля, испуганный тоном тети, заплакал. Мария побледнела, как полотно. Она подошла к Елене вплотную.
— Выйди, — сказала она тихо, но так, что Елена инстинктивно отшатнулась. — Выйди из моего дома. И никогда больше не говори такого. Никогда.
Елена уехала на следующий день, оставив на столе все привезенные гостинцы. Разрыв казался окончательным. Но в ее голове уже созрел план. Жестокий, но, как ей казалось, единственно правильный. Она не могла сидеть сложа руки и смотреть, как Мария, эта прекрасная, сильная женщина, хоронит себя заживо в ожидании призрака. И как ее племянник растет в нищете и беспросветности. Она должна была спасти их. Даже если против их воли. Даже если они будут ненавидеть ее за это. Она считала это своей искупительной жертвой, долгом перед памятью брата.
Осенью 1945-го пришла официальная бумага. Не похоронка — на тех, кто пропал без вести, похоронок не приходило. Пришло извещение, где сухим канцелярским языком подтверждалось: «Савельев Александр Петрович, 1910 г.р., пропал без вести в июне 1942 года в районе Ржева. Считается погибшим». Его принес председатель, уже не первый раз за годы войны выполнявший эту невыносимую миссию.
Мария прочла бумагу, аккуратно сложила ее вчетверо и спрятала в сундук, где лежали письма Александра и его довоенная фотография. Она не закричала. Не упала. Она просто села на лавку и просидела так до самого вечера, глядя в одну точку. Агафья Семеновна, узнав, слегла и через месяц тихо угасла, не в силах пережить окончательную потерю сына.
На похоронах свекрови Мария была спокойна и деятельна. А когда вернулась с кладбища в пустой, страшно опустевший дом, где плакал напуганный Коля, она наконец позволила себе осознать. Ее крепость рухнула. Опора, которой были свекровь и надежда, исчезла. Осталась она и трехлетний сын перед лицом бесконечно тяжелой, одинокой жизни.
И тогда, как будто почувствовав это, приехала Елена. Она вошла в дом, обняла окаменевшую Марию и сказала то, что та, в своем отчаянии, уже не могла отвергнуть:
— Хватит. Все кончено. Поедем со мной. В город. Я помогу. Коле нужна школа, будущее. Тебе — жизнь. Саша этого бы хотел. Клянусь тебе.
Мария посмотрела на спящего сына, на голые стены избы, на образок в красном углу. В ее глазах было опустошение пострашнее любых слез. Она кивнула. Всего один раз. Согласие, больше похожее на капитуляцию.
Через неделю они покинули Степное. Мария взяла только сундук с письмами, икону и одежду для Коленьки. Она долго стояла на пороге, оглядывая дом, сад, георгины, уже отцветшие и поникшие. Потом перекрестилась, взяла сына за руку и села в телегу, не оглядываясь больше ни разу.
Елена, наблюдая за этим, чувствовала не торжество, а тяжесть неподъемного груза. Груза ответственности и страшной тайны. Потому что извещение о гибели… было не совсем настоящим. Вернее, оно было настоящим, но Елена, используя свои городские связи и все оставшиеся деньги покойного мужа, сделала все, чтобы это извещение нашли и оформили максимально быстро. Она ускорила бюрократическую машину, чтобы убить последнюю надежду Марии. Чтобы освободить ее для новой жизни. Ради ее же блага.
Она смотрела, как деревня Степное медленно скрывается за поворотом, и думала, что совершает подвиг милосердия. Она не понимала, что закладывает мину замедленного действия под все их будущее.
***
Свердловск 1946 года встретил их серым ноябрьским небом, пронизывающим ветром с Исети и бесконечными очередями. Квартира Елены на улице Луначарского показалась Марии невероятно огромной и пугающе пустой. Чистые, но облупившиеся обои, паркетный пол со щелями, заставленный книгами шкаф, патефон на комоде — все это было чуждым, почти враждебным миром. Коля, никогда не видевший ничего кроме избы и деревенского простора, жался к матери, испуганно вглядываясь в высокие потолки.
— Вот ваша комната, — Елена открыла дверь в небольшую, но светлую комнату с двумя кроватями, столиком и шифоньером. — Раньше это был кабинет Владимира. Я кое-что прибрала.
Мария молча поставила свой сундук в угол. Ее взгляд упал на письменный стол у окна — массивный, с зеленым сукном и бронзовой чернильницей. Место для писем. Писем, которые больше некому писать.
— Спасибо, Елена Петровна, — тихо сказала она. — Мы вам очень благодарны.
— Брось эти «Петровны», — отмахнулась Елена, но в голосе ее прозвучала легкая неловкость. Они были связаны слишком глубоко для формальностей и слишком далеки для простого «Лена». — Устраивайся. Я покажу, где кухня, ванная.
«Ванная» оказалась для Марии чудом. Проточная вода, чугунная ванна, унитаз с цепочкой — она видела такое только однажды, когда ходила с Александром перед войной в райцентр. Но вместо радости она почувствовала лишь гнетущую неловкость. Все это великолепие казалось ей незаслуженным, почти предательством по отношению к той простой, тяжелой жизни, которую она оставила.
Наладить быт оказалось сложно. Мария, привыкшая к тяжелому физическому труду, чувствовала себя бесполезной в этой квартире, где главными заботами были достать продукты по карточкам, принести дров для буржуйки (центральное отопление работало с перебоями) и поддерживать чистоту. Елена устроилась на прежнее место на «Уралмаш», теперь уже на мирное производство. Мария пыталась найти работу, но без городской прописки и специальности ей предлагали только самую черную и низкооплачиваемую — уборщицей, грузчиком на складе. Елена была против.
— Ты должна быть с Колей. Он адаптируется. А потом садик, школа. Тебе нужно отдохнуть, оправиться.
«Отдохнуть» для Марии было пыткой. Ее руки, привыкшие к постоянному труду, скучали. Она перемывала в квартире все, что можно, выбивала ковры во дворе до синих пальцев, пересадила в горшки несколько уцелевших георгинов, привезенных с собой в банке с землей. Но пустота внутри не заполнялась.
Коля адаптировался быстрее. Город с его трамваями, многоэтажками и другими детьми во дворе сначала пугал, потом заинтересовал. Он начал говорить без деревенского говора, перенимая городские словечки. Елена с удовольствием водила его в парк, читала ему книжки, показывала достопримечательности. И в ее глазах Мария видела ту самую, давно знакомую ревность — но теперь не к ней, а к ее сыну. Елена все больше привязывалась к племяннику, все больше считала его своим, городским, цивилизованным ребенком, отрывая от корней.
Однажды вечером, когда Коля уже спал, а женщины пили чай на кухне, Елена завела разговор, который давно вынашивала.
— Маша, нужно думать о будущем. О твоем будущем. Тебе всего двадцать пять. Ты молодая, красивая женщина. Ты не можешь всю жизнь прожить вдовой.
Мария вздрогнула, как от удара.
— Я не вдова, — тихо, но твердо сказала она. — У меня муж пропал без вести.
— Маша, ради бога, — Елена положила руку на ее ладонь, шершавую, несмотря на все городские мыла. — Прошло четыре года. Нужно смотреть правде в глаза. Саши нет. Но жизнь продолжается. И у тебя есть сын, которому нужен отец. Нормальная, полная семья.
— У него была отец, — возразила Мария, убирая руку. — Александр.
Елена вздохнула, решив перейти к конкретике.
— Я познакомилась с одним человеком. На работе. Федор Семенович. Инженер, вдовец, детей нет. Человек солидный, с хорошей квартирой, обеспеченный. Он видел тебя во дворе... Заинтересовался.
Мария подняла на нее глаза, полные недоумения и боли.
— Ты что, сватаешь меня? Как в деревне?
— Я хочу тебе добра! — вспылила Елена. — Ты думаешь, легко одной? Особенно здесь, в городе? Федор Семенович — порядочный человек. Он может дать тебе и Коле стабильность, уверенность. Коля будет носить его фамилию, у него появится отец...
— У него есть фамилия! Савельев! — Мария встала, отодвигая стул со скрипом. — И отец у него есть! И я не собираюсь выходить замуж за какого-то инженера, чтобы мой сын носил его фамилию!
Она вышла из кухни, хлопнув дверью. Но зерно было брошено. Федор Семенович, этот «солидный вдовец», стал появляться в их жизни. Сначала случайно — подойти во дворе, помочь донести сумку с картошкой. Потом — с визитами, по приглашению Елены. Он был лет пятидесяти, аккуратно одет, пахнул одеколоном и дешевым табаком. Говорил правильно, с расстановкой, много рассказывал о своей работе, о том, как тяжело одному. Смотрел на Марию оценивающе, как на хорошую, полезную вещь.
Мария была холодно вежлива. Она чувствовала себя выставленной на торги. Коля, которому Елена, видимо, уже успела нашептать что-то, сторонился незнакомого дяди.
Давление нарастало. Елена постоянно говорила о преимуществах замужества: отдельная квартира, достаток, положение в обществе. Она приводила в пример подруг, которые удачно вышли замуж после войны. Она даже как-то обмолвилась: «Саша, будь он жив, одобрил бы. Он бы хотел, чтобы вы с Колей были счастливы и ни в чем не нуждались».
Эта фраза ранила Марию больнее всего. Потому что где-то в глубине души, в самых потаенных, усталых уголках, начала шевелиться крамольная мысль: а вдруг Елена права? Не о Федоре Семеновиче, нет. Этот человек вызывал в ней лишь отторжение. Но о том, что продолжать жить в подвешенном состоянии, как тень, больше нельзя. Для сына. Ради сына.
Она начала выходить на работу — устроилась в банно-прачечный комбинат тяжелым, низкооплачиваемым трудом. Елена была в ужасе: «Ты что, с ума сошла? Мыть чужие полы?!» Но для Марии это был глоток воздуха. Тяжелый, грязный труд возвращал ей чувство собственной нужности, хоть какую-то независимость. Деньги она аккуратно складывала в жестяную коробку — «на черный день».
Однажды, вернувшись с работы, она застала Елену и Федора Семеновича за серьезным разговором в гостиной. Они замолчали при ее появлении. Позже Елена, возбужденная, поведала:
— Федор Семенович готов предложить тебе руку и сердце. Он оформляет новую квартиру в только что построенном доме для инженеров. Он говорит, Коля — славный мальчик, он готов его воспитывать как родного. Маша, это судьба! Такой шанс!
— И что ты ему сказала? — холодно спросила Мария.
— Что мы подумаем! Конечно, нужно время, но...
— Нет, — перебила ее Мария. — Не «мы». Я. И я уже подумала. Мой ответ — нет.
Елена побледнела.
— Ты не понимаешь, что отказываешься от?!
— От чужой жизни, — тихо сказала Мария. — Спасибо за заботу, Лена. Но я свою жизнь проживу сама. Как смогу.
Казалось, конфликт достиг апогея. Но судьба, как всегда, внесла свои коррективы. Коля, бегая зимой во дворе, сильно простудился. Болезнь перешла в воспаление легких. Несколько недель он балансировал между жизнью и смертью. Мария не отходила от его кровати, забыв о сне и еде. Елена металась между работой, очередями в аптеку и поисками дефицитных лекарств. В эти страшные дни все обиды, все споры забылись. Остался только страх за мальчика и отчаянная, сплоченная борьба за него.
Именно тогда Федор Семенович, узнав о беде, проявил неожиданную настойчивую доброту. Он достал через своих знакомых пенициллин — чудо-лекарство, которое только-только появлялось в СССР. Принес его лично, не требуя благодарности. Это спасло Колю.
Когда кризис миновал и мальчик пошел на поправку, Мария, измотанная до предела, смотрела на спящее лицо сына и думала о жестокой иронии судьбы. Человек, которого она так не хотела допускать в свою жизнь, спас ее самое дорогое. Чувство долга — тяжелое, невыносимое — легло на ее плечи новым грузом.
Елена, видя ее смятение, уже не давила. Она просто сказала однажды:
— Никто не заставляет тебя его любить, Маша. Но подумай. Один я тебе помочь не смогу. А с ним у Коли будет надежное будущее. Он уже доказал, что может быть опорой.
Мария молчала. Она снова начала выходить с Федором Семеновичем на короткие, неловкие прогулки. Он был галантен, говорил о своем одиноком доме, о том, как хочет иметь семью. Он не торопил, но его уверенность в положительном ответе чувствовалась во всем. А Мария смотрела на него и не видела в его глазах того света, той безудержной, почти детской радости, которая была в глазах Александра. Видела расчет, спокойное желание обустроить свой быт. И понимала, что, возможно, это и есть настоящая, взрослая жизнь. Без страстей, без безумной надежды. Тихое, безопасное пристанище.
Она еще сопротивлялась, оттягивала разговор. Но весной 1947 года Елена сообщила, что Федор Семенович получил ту самую квартиру и готов обсудить дату свадьбы. Давление окружающей реальности, усталость от постоянной борьбы за выживание и тяжкое чувство долга сделали свое дело.
В тихий майский вечер, когда Коля спал, а Елена шила ему новую рубашку, Мария стояла у окна и смотрела на темнеющий город. Где-то там, за тысячу километров, лежала деревня Степное и могила свекрови. И где-то там, в безвестности, возможно, лежал он. Ее Саша. Она взяла со стола его последнее письмо, уже затертое до дыр, и перечитала в тысячный раз: «...Держусь за твой образок и знаю — вернусь...»
Она подошла к красному углу, где теперь стоял привезенный ею образок, перекрестилась и тихо, так, чтобы не услышала Елена, прошептала:
— Прости меня, Сашенька. Прости. Больше не могу. Сына спасаю.
Повернувшись к Елене, она сказала ровным, безжизненным голосом:
— Хорошо. Скажи ему, что я согласна.
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликовано сегодня в 17:00 по МСК)
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: