Я услышала его в первый вечер и решила, что схожу с ума.
Палата была на одного. Узкая кровать, тумбочка, стул для посетителей, которые не приходили. За стенкой – пятая палата. И тишина. Та больничная тишина, к которой привыкаешь за сутки, а потом начинаешь в ней тонуть.
Без пяти девять вечера стенка ожила.
Голос. Мужской, негромкий, чуть хрипловатый. С паузами между фразами – будто человек взвешивает каждое слово. Я не разобрала, что он говорит, и даже придвинулась ближе. Прижала ухо к холодной стене.
«И тогда рыжий кот сказал мышке: а ты не бойся. Я тебя не съем. Я же кот-вегетарианец».
Пауза. Потом тот же голос – но уже другой. Тоненький, писклявый. Мышиный.
«А разве такие бывают?»
«Бывают. Я, например. Ем только морковку и немного овсянки».
Я отодвинулась от стены и уставилась в потолок.
Взрослый мужчина в больничной палате рассказывал кому-то сказку. Менял голоса, делал паузы для эффекта, пищал за мышку и рычал за кота.
Мне стало одновременно смешно и неловко – как будто подслушала чужой разговор. Хотя с такими тонкими перегородками выбора не было.
Сказка длилась минут двадцать. Кот-вегетарианец подружился с мышкой, и они вместе открыли кафе. Кот готовил морковные котлеты, мышка считала выручку. Добрая, немного дурацкая история. Я улыбалась и злилась на себя за это.
Мне тридцать восемь лет. Я бухгалтер. Лежу в больнице с подозрением на язву, которая, скорее всего, окажется обычным гастритом от нервов. И я улыбаюсь чужой сказке через стенку.
Голос замолчал. Я услышала: «Спокойной ночи, зайка». И всё. Тишина. Только гул коридора и где-то далеко – звон капельницы о штатив.
Я выключила телефон, накрылась одеялом и подумала, что утром спрошу у медсестры, кто лежит в пятой палате. Но утром не спросила. Побоялась, что это будет выглядеть странно.
***
На второй вечер я уже ждала.
Сама не заметила, как начала поглядывать на часы после ужина. Восемь тридцать. Восемь сорок. Без десяти девять. Без пяти.
Голос появился ровно в то же время. Как по расписанию.
Я не придвигалась к стене. Просто лежала. Правда, легла головой к стенке – так было лучше слышно. В этот раз история была про храбрую улитку, которая решила дойти до моря. Все говорили ей – далеко, не дойдёшь, слишком медленная. А она ползла. Каждый день – чуть-чуть. И добралась.
Голос менялся: ворчливый ёж, крикливая ворона, уставшая от жизни черепаха, которая давно бросила пытаться.
Я поймала себя на том, что переживаю за улитку. Взрослая женщина – переживает за выдуманную улитку из чужой сказки.
И потом – снова: «Спокойной ночи, зайка».
Тишина.
Я лежала в темноте и думала. Кому он рассказывает? Ребёнку – это понятно. Но по телефону? В больнице? Каждый вечер ровно в одно время?
На третий вечер я не просто ждала – я считала минуты.
Без пяти девять. Голос. Сказка про воробья, который боялся летать. Все остальные воробьи давно научились, а он – нет. Сидел на ветке и смотрел, как они порхают.
«А почему ты не летишь?» – спросила его ласточка.
За стенкой тон изменился. Стал тоньше, быстрее.
«А вдруг не получится?»
«Получится. Ты же воробей».
«А если упаду?»
«Упадёшь – встанешь. Крылья-то у тебя есть».
Я закрыла глаза и поняла, что сказка не только для ребёнка. Или это я уже додумываю, лёжа в четвёртой палате с гастритом от нервов и жизнью, которая не сложилась так, как я планировала в двадцать пять.
Три года назад муж сказал – не могу больше. Я сказала – хорошо. Разъехались за неделю.
С тех пор – работа, пустая квартира на девятом этаже с видом на парковку, мамины звонки раз в неделю, подруга Света, которая зовёт «развеяться», и я, которая каждый раз отказывается.
И вот я здесь. Обследование, капельницы, анализы. Ничего серьёзного. Но я лежала и жалела себя так, будто умираю.
Третья сказка закончилась. «Спокойной ночи, зайка». Тишина.
Я встала с кровати.
Пальцы не слушались – я два раза промахнулась мимо рукава халата. То, что я собиралась сделать, было глупостью. Но я уже встала, и ложиться обратно было бы ещё глупее.
Я накинула халат, вышла в коридор. Линолеум был холодным даже через тапочки. Свет – дежурный, тусклый. Пахло хлоркой и чем-то варёным из столовой.
Пятая палата. Дверь закрыта. Табличка с номером.
Я постучала.
Ничего. Потом шаги – неровные, с припаданием на одну ногу.
Дверь открылась.
Мужчина. За сорок. Широкий в плечах, но двигался осторожно – правая нога в гипсе от колена до щиколотки. Больничная пижама. Небрит – щетина дня четыре, не меньше. И телефон – прижат к уху.
На экране – видеозвонок. Соединение активно. Зелёная рамка. Но лица нет. Темнота. Он рассказывал сказку пустому телефону.
Я стояла и смотрела. Он – на меня. Секунд пять. Может, десять.
– Подождите, – сказал он в трубку. Не мне. Той темноте на экране.
И потом – мне:
– Вы из четвёртой?
Я кивнула.
– Извините, – сказал он. – Я громко? Стены тут тонкие, я знаю.
– Нет, – сказала я. – Не громко. Я просто…
Я не знала, как закончить. «Я просто три вечера слушала ваши сказки и хотела узнать, кому вы их рассказываете»? Нормальные люди так не говорят.
– Мне понравилась та, про кота-вегетарианца, – сказала я и тут же пожалела.
Он посмотрел на меня. Потом на телефон. Потом снова на меня.
И улыбнулся. Не широко – уголками губ. Так улыбаются люди, которых давно никто не хвалил.
– Это я дочке рассказываю, – сказал он.
– Я поняла. Спокойной ночи.
Я развернулась и ушла. Быстро. Не оглядываясь.
В палате я села на кровать и уставилась в стенку. Ясности не прибавилось. Почему экран пустой? Где дочка? Если звонок активен – кто на том конце?
***
На следующий день я столкнулась с ним в коридоре.
Он ковылял к процедурному кабинету. Костыль под левой рукой, правая нога – осторожно, едва касаясь пола. Я шла навстречу – от кабинета УЗИ.
– Доброе утро, – сказал он. – Четвёртая палата.
– Нина, – сказала я.
– Глеб.
Мы остановились. Больничный коридор, десять утра, пахнет антисептиком и завтраком.
– Я вчера вела себя странно, – сказала я. – Простите.
– Ничего странного. Я бы тоже вышел, если бы три вечера слышал чужие сказки за стеной.
Я не нашлась, что ответить. И он не стал ничего добавлять. Стоял, опираясь на костыль, и молчал. Спокойно. Без неловкости.
– У вас перелом? – спросила я, глядя на гипс.
– Авария. Две недели назад. Нога и два ребра. А вы?
– Гастрит от нервов. Ничего серьёзного.
Он кивнул, и мы пошли каждый в свою сторону.
Днём я думала о пустом экране. Не выходило из головы. Зелёная рамка, активное соединение, темнота вместо лица – и голос, который рассказывает сказку. Кому?
После обеда он сам появился в дверях моей палаты. Постучал костылём о косяк.
– Можно?
– Заходите.
Он сел на стул для посетителей. Положил костыль на пол. Помолчал.
– Вы вчера видели, – сказал он. – Экран.
– Да.
– Мне нужно это объяснить. Не потому что вы просили – просто не хочу, чтобы вы думали что-нибудь не то.
Я подобрала ноги на кровать и слушала.
– Дочка. Поля. Семь лет. Живёт с мамой. С бывшей женой. Мы развелись пять лет назад. Видимся раз в месяц, по договорённости. Между встречами – звонки. Каждый вечер, без пяти девять. Она привыкла засыпать под мои сказки. С двух лет. Я придумываю их сам.
Он говорил медленно. Ни жалости, ни злости – перечислял, как пункты в документе.
– Когда я попал в аварию и лёг сюда, Кира – это бывшая жена – разрешила звонить. Но попросила не включать камеру.
– Почему?
– Сказала: не показывай ей себя из больницы. Не пугай ребёнка. Увидит папу в гипсе – испугается.
– И вы согласились?
Он помолчал.
– Если я начну спорить, Кира может запретить звонки совсем. Она не злая. Она правда считает, что ограждает Полю. У неё своя логика. Я с ней не согласен, но мне нечем давить. Суд – долго, дорого, и пока суд – Поля без сказок.
– И вы рассказываете в пустой экран?
– Я набираю видеозвонок. Кира берёт трубку, кладёт телефон рядом с Полей. Камеру не включает – ни свою, ни на Полиной стороне. Я не вижу дочку. Не знаю, слушает она или уже заснула. Рассказываю в темноту. Двадцать минут. Потом говорю: «Спокойной ночи, зайка». И вешаю трубку.
Я сидела и не могла ничего сказать. Сглотнула – горло перехватило, как перед отчётом у директора. Только хуже.
– А если она не слушает? – тихо спросила я.
– Значит, заснула. Значит, голос помог.
– А если Кира не кладёт телефон рядом?
Он не ответил сразу. Смотрел в окно. За окном был двор больницы – скамейка, урна, два дерева без листьев.
– Тогда я рассказываю в пустоту. Но я не могу об этом думать. Если начну – перестану звонить. А если перестану – Поля решит, что папа бросил.
Он сказал это ровно. Без надрыва. Я сжала пальцы – ногти впились в ладонь.
Взгляд упал на его тумбочку. Стакан, пачка печенья, ручка. И стопка листов. Обычные тетрадные листы, вырванные аккуратно, по перфорации. Исписанные от руки, ровным мелким почерком.
– Это что? – спросила я.
– Сказки, – сказал он. – Я пишу по одной каждый день. Для Поли. Когда выпишусь – передам.
Я взяла верхний лист. «Сказка про рыжего кота». Тот самый кот-вегетарианец. Рисунок на полях – неумелый, кривой, но старательный. Кот с морковкой в лапе.
– Она вырастет и прочитает, – сказал он. – И поймёт, что папа никуда не девался. Папа просто не мог приехать. Но он был рядом. Каждый вечер.
Мне нужно было что-то ответить. Я открыла рот и ничего не сказала. Что тут скажешь? «Вы молодец»? «Держитесь»? Всё звучало фальшиво.
Глеб подобрал костыль с пола.
– Спасибо, что слушали, – сказал он. – Мне пора на процедуры.
Он вышел. Я осталась сидеть на кровати.
Три года после развода я считала, что мне хуже всех. Та же работа, та же однушка, нерадивый бывший муж, который даже кота забрал. Мама из Саратова звонит раз в неделю и спрашивает: «Ну как ты?» А я говорю: «Нормально». И жалею себя. Каждый день. За то, что жизнь не сложилась. За то, что в тридцать восемь – одна. Без планов, без пары, без утреннего кофе на двоих.
А этот человек рассказывает сказки в пустой экран. Каждый вечер. Не зная, слушает ли его кто-нибудь. Пишет их от руки, рисует кривых котов на полях и складывает в стопку. Не жалуется.
Ни разу. За весь разговор – ни одного слова о том, как ему тяжело.
Я вытерла глаза и поняла, что плачу. Не из сочувствия к нему. От стыда за себя.
***
Вечером – без пяти девять – я встала.
Накинула халат. Надела тапочки. Вышла в коридор.
Пятая палата. Дверь приоткрыта.
Я заглянула. Глеб сидел на кровати. Телефон лежал рядом, экран ещё тёмный. Он смотрел на стопку листов в тумбочке и перебирал их – медленно, как перебирают фотографии.
– Можно? – спросила я.
Он поднял голову.
– Заходите.
Я вошла. Села на стул для посетителей. Такой же, как в моей палате, – жёсткий, с облезлой спинкой.
Он не спрашивал, зачем я пришла, и я не объясняла.
Он взял телефон. Набрал номер. Приложил к уху. Гудок. Второй.
– Алло, – сказал он. – Это я. Поля спит?
Я не слышала ответа. Только его голос.
– Хорошо. Положи рядом. Спасибо.
Он перевёл телефон на громкую связь. Экран по-прежнему тёмный. Ни лица, ни комнаты, ни ночника.
Глеб посмотрел на меня. Чуть улыбнулся – теми же уголками губ. И начал.
– Жила-была одна храбрая девочка. Она жила в маленьком доме у большого леса. И каждый вечер к ней в окошко заглядывал ветер.
Голос изменился. Стал мягче, теплее. С паузами – ровно такими, чтобы ребёнок успел представить.
– «Что тебе надо?» – спросила девочка.
И тут он заговорил за ветер – тоненько, с подвыванием.
– «Я соскучился. Пусти погреться».
– «Ты же ветер. Ты не мёрзнешь».
– «Мёрзну. Когда один – всегда мёрзнешь».
Я перестала дышать.
Я сидела на стуле, в больничном халате, и украдкой промокала щёки ладонью. И слушала.
Не через стенку, а рядом – в двух метрах от человека, который рассказывал сказку тёмному экрану и надеялся, что где-то на другом конце семилетняя девочка засыпает и ей не страшно.
Сказка закончилась через двадцать минут. Ветер остался у девочки до утра. Утром улетел. Но пообещал вернуться.
– Спокойной ночи, зайка, – сказал Глеб в тёмный экран.
Он опустил телефон на кровать. Несколько секунд сидел так – без движения.
– Спасибо, – сказал он, не глядя на меня.
– За что?
– Что пришли.
Я не ответила. Встала. Пошла к двери. Остановилась.
– Глеб.
– Да?
– Поля вырастет. Она прочитает эти сказки. И она выберет вас.
Он молчал. Я не обернулась. Знала: если увижу его лицо сейчас – не уйду.
Я вернулась в четвёртую палату. Легла. Потолок. Тишина. Та самая – больничная, от которой раньше хотелось выть.
Но сейчас тишина была другой. В ней остался голос – тот самый, из-за стенки. С паузами. С теплом. Голос, который каждый вечер рассказывал сказки в пустоту – и не сдавался.
Я закрыла глаза.
И впервые за три года не стала жалеть себя перед сном.
Рекомендуем к прочтению: