Звук ключа в двери. Я замерла.
Чашка в руке – не моя. Кухня – не моя. Квартира – чужая. И я здесь не должна быть.
Шаги в коридоре.
Я поставила чашку на стол. Тихо, почти беззвучно. Но руки дрогнули, и фарфор звякнул о столешницу.
Шаги остановились.
Я не дышала. Сердце колотилось где-то в горле, мешало глотать. Бежать некуда – кухня в конце коридора, окна на седьмой этаж. Объяснить невозможно.
Я убираю эту квартиру восемь месяцев. Каждую среду. Три тысячи рублей за четыре часа. Но сегодня суббота. И я здесь не затем, чтобы мыть полы.
Я здесь затем, чтобы побыть в чужой жизни.
В проёме кухни появился силуэт. Высокий. Мужской. С чемоданом в руке.
– Так вот вы какая.
***
Утро начиналось как всегда – с запаха щей от соседки Тамары Николаевны. Она варила их с шести утра, и к семи вся коммуналка пропитывалась капустой.
Наша комната – четырнадцать метров на двоих. Я и Лёшка. Сыну семнадцать, он уже выше меня на голову. Спит на диване у окна, я – на раскладушке за шкафом.
– Мам, я позавтракаю у Димона, – Лёшка натянул куртку, не глядя на меня.
– Возьми деньги на обед.
– Не надо.
Он ушёл. Дверь хлопнула.
Я села на табуретку и минуту смотрела в стену. Обои – в мелкий цветочек. Клеили ещё при маме, лет двадцать назад. Местами отходят. Под потолком – пятно от протечки, похожее на карту какой-то страны.
Восемь утра. Суббота. Выходной.
Можно было остаться дома. Постирать, убраться, сходить в магазин. Нормальные дела нормальных людей.
Но я достала из кармана связку ключей на жёлтом шнурке и посмотрела на неё.
Компания выдаёт ключи от квартир. Не все хозяева бывают дома, когда мы приходим. Удобно. Профессионально. Доверие.
Я не ворую. Ни разу не взяла чужого. Даже мелочь со столов не трогаю.
Но три месяца назад я начала приходить по субботам. Не убирать. Просто побыть.
В жизни, которой у меня никогда не было.
Квартира Лариных на Комендантском. Три комнаты, две из которых сейчас пустые. Кухня с видом на залив. Балкон, где раньше стояли детские велосипеды.
Велосипедов больше нет.
Когда я впервые пришла сюда в мае, здесь жила семья. Он, она, двое детей – девочка лет восьми и мальчик помладше. На холодильнике висели записки: «Папа, купи молоко». «Полина, не забудь про музыку». «Люблю вас». Подписи – сердечками.
Я убирала их дом и думала: вот так живут люди. Нормально живут. Большая квартира, чистые полы, детский смех из соседней комнаты. Жена готовит ужин, дочь рисует за столом. Мужа я почти не видела — он сидел в кабинете за закрытой дверью, выходил только кивнуть и снова исчезал. Оплата приходила на карту автоматически. Мы ни разу не поговорили.
Рисунок. Он до сих пор висит на стене в детской. Домик, солнце, три фигурки – мама, папа, «я». Подпись: «Полина, 8 лет». Рамка светлого дерева.
Рисунок всегда висит криво. Каждую среду я его поправляю.
В сентябре всё изменилось.
Я пришла убирать – а женских вещей нет. Косметика из ванной исчезла. Детские комнаты пустые. На кровати – одно одеяло. На кухне – один комплект посуды.
Ушла. С детьми.
Он остался. И не отменил уборку — деньги так же падали на карту каждую среду. Может, забыл. Может, ему было всё равно. А может, пустая чистая квартира создавала иллюзию, что всё в порядке.
Его самого я теперь не заставала — по средам он уходил. Куда-то. Только следы: ноутбук на столе, две кружки кофе в раковине, которые я мыла. И записка на холодильнике — одна-единственная, которую он не снял. «Папа, купи молоко».
В октябре я пришла в первый выходной.
Не знаю зачем. Просто пошла. Позвонила в дверь — никого. Рискнула. Открыла ключом, вошла, села в кресло у окна. Смотрела на залив. На чужую кухню. На чужой диван.
Тихо. Пусто. Никого.
Я просидела час и ушла. А в следующую субботу пришла снова. И снова никого. Поняла: он уезжает на выходные. К детям, наверное.
И мне стало хорошо. Тихо и хорошо. Как будто я дома.
Которого у меня никогда не было.
***
– Так вот вы какая.
Голос хриплый, уставший. Он смотрел на меня – не зло, скорее с интересом. Чемодан в одной руке, ключи в другой. Высокий, тёмно-русые волосы, тени под глазами. Тот самый — хозяин. Которого я видела мельком, когда он кивал из кабинета.
Я встала. Ноги не держали, но я встала.
– Вы знали?
– Что кто-то приходит? Да. Что это вы — нет. Думал, может, кто-то из компании проверяет. Или... не знаю.
– Я сейчас уйду. Простите. Я не трогала ничего, клянусь. Только чай.
– Сядьте.
Я села. Как в чужом сне. Он напротив, я напротив. Между нами – стол с моей чашкой.
– Кирилл, – сказал он. – Можно просто Кирилл.
– Я знаю. В заявке было «Ларин К. С.».
– А вы — Зоя Павловна. Тоже из заявки.
Он замолчал. Я тоже. За окном сигналила машина. Семь этажей вниз, другая жизнь.
– Почему вы здесь? – спросил он наконец.
Я открыла рот. Закрыла. Что сказать? Правду? Что я прихожу сюда мечтать о жизни, которой нет? Что мне сорок два года, комната в коммуналке, сын-подросток, который стесняется меня, и даже вспомнить нечего – так, чтобы тепло стало?
– Я не знаю, – соврала я.
Он кивнул. Не переспрашивал.
– Хотите ещё чаю?
Я посмотрела на него. Ждала крика, угроз, полиции. А он предлагает чай.
– Вы не позвоните в компанию?
– Нет.
– Почему?
Он встал, включил чайник. Спина прямая, плечи напряжённые. На висках – отдельные нити светлее остальных. Не сразу заметно, только если близко смотреть.
– Потому что я знал, что вы приходите.
Чайник зашумел. Я не двигалась.
– Как?
– Рисунок.
Он обернулся. На лице – тень улыбки. Или мне показалось.
– Полинин рисунок в детской. Я его специально криво вешаю. А он каждый раз выпрямляется. По средам – понятно, уборка. Но по субботам?
Я не отвечала.
– Сначала думал – показалось. Потом проверил. Повесил криво в пятницу вечером. В субботу днём приехал – ровно. Вас не было, но чашка в сушилке мокрая.
Он достал две чашки из шкафа. Белые, с синей каймой.
– Три месяца, – сказал он. – Три месяца я вешал криво и ждал.
– Ждали чего?
Он налил кипяток. Поставил чашку передо мной.
– Хотел понять – кто. И зачем.
***
Мы пили чай. Он рассказывал.
Инга ушла в сентябре. С детьми – Полиной и Глебом. Сначала к её родителям в Выборг, потом сняла квартиру там же. Развод оформили в ноябре.
– Почему? – спросила я. И тут же пожалела: не моё дело.
Но он ответил.
– Потому что я работал. Всегда работал. Утром, днём, вечером, ночью. Дедлайны, проекты, срочные задачи. Думал – для семьи стараюсь. А семья уходила. По кусочку. Сначала разговоры. Потом ужины. Потом – всё.
Он крутил чашку в руках. Длинные пальцы, аккуратные ногти.
– Полина сказала перед отъездом: папа, ты нас не видишь. Я сижу рядом, а тебя нет. Ей девять лет. Откуда такие слова?
Я не знала, что сказать. Молчала.
– На Новый год ездил к ним. Выборг, квартира Ингиной мамы. Дети болели, праздники скомканы. Вчера вернулся.
Он помолчал.
– А тут вы. Пьёте чай из моей чашки. В моей кухне. В субботу.
– Простите.
– За что?
– За вторжение. За… это всё.
Он покачал головой.
– Не извиняйтесь. Лучше объясните. По-настоящему. Не «я не знаю».
Я поставила чашку. Руки – костяшки увеличены, кожа в трещинках от моющих средств. Не спрячешь.
– У меня комната в коммуналке, – сказала я. – Четырнадцать метров. Сын семнадцать лет. Его отец ушёл, когда Лёшке было два. Алименты платил три года, потом исчез.
Он слушал. Не перебивал.
– Я работаю уборщицей пятнадцать лет. Шесть квартир в день. Чужие дома, чужие жизни. Убираю, ухожу, забываю.
Я сглотнула.
– А вашу квартиру не могла забыть. Здесь было… хорошо. Светло. Записки на холодильнике, рисунки, велосипеды на балконе. Семья. Настоящая семья.
Он ждал.
– Когда они ушли… я не знаю. Мне показалось – можно побыть. Ненадолго. Посидеть в кресле, выпить чай. Представить, что это моя жизнь. Что так бывает.
Голос сорвался. Я замолчала.
За окном темнело. Январь, четыре часа – а уже сумерки.
– Вы не воровали, – сказал он наконец. – Не портили. Просто приходили и… мечтали?
– Да.
– О чужой жизни?
– О жизни, которой у меня не было.
Он поднялся. Подошёл к окну, смотрел на залив. Спина прямая, руки в карманах.
– Знаете, что самое странное? – спросил он, не оборачиваясь. – Когда Инга ушла, я думал – буду страдать. Плакать, напиваться, звонить по ночам. А вместо этого просто… опустел. Хожу по квартире, сижу за компьютером, сплю. И ничего не чувствую.
Он обернулся.
– А потом заметил рисунок. Криво-ровно, криво-ровно. Как будто кто-то есть. Кто-то приходит. Кто-то видит, что здесь живёт человек.
Он сделал шаг ко мне.
– Вы не понимаете. Мне стало легче. Оттого, что кто-то поправляет рисунок моей дочери.
***
Я ушла в шестом часу. Он не уговаривал остаться. Только сказал:
– В среду жду на уборку. Как обычно.
Я кивнула. Положила ключи на стол.
– Возьмите, – он пододвинул связку обратно. – Компания же выдала.
– Вы уверены?
– Да.
Я взяла ключи. Жёлтый шнурок, три ключа – от подъезда, от этажа, от квартиры.
– Зоя Павловна.
Я остановилась у двери.
– Спасибо, – сказал он. – За то, что поправляли.
Я не нашлась, что ответить. Вышла.
В лифте смотрела на своё отражение в зеркале. Женщина за сорок. Плечи поданы вперёд, привычка делать себя меньше. Пальто старое, но чистое. Сумка – ещё мамина, ручка перешита.
Что теперь?
Ничего, сказала я себе. Ничего не изменилось. В среду приду убирать. Как обычно. А по субботам… больше не приду.
Хватит мечтать о чужих жизнях.
***
Неделя.
Обычная неделя. Понедельник – три квартиры. Вторник – три квартиры. Среда – четыре, включая Лариных. На Комендантский я пришла к двум часам. Позвонила в дверь – никто не открыл. Достала ключи.
Квартира пустая. На кухне – одна кружка в сушилке. В холодильнике – молоко, сыр, яйца. Записка «Папа, купи молоко» исчезла. Магнит в форме солнца остался – пустой.
Я убиралась два часа. Пылесосила, мыла полы, протирала поверхности. Всё как обычно. Профессионально. Качественно.
В детской остановилась.
Рисунок.
Домик, солнце, три фигурки. «Полина, 8 лет».
Криво.
Он повесил его криво.
Я стояла и смотрела. Рамка светлого дерева, левый угол на сантиметр ниже правого. Как тогда. Как все эти месяцы.
Зачем?
Потянулась рукой. Пальцы коснулись рамки.
И не поправила.
Опустила руку. Отступила от стены. Закончила уборку. Ушла.
В четверг он написал. Сообщение на рабочий телефон – компания передаёт номера уборщиц хозяевам на случай срочных вопросов.
«Рисунок так и висит криво».
Я прочитала. Не ответила.
В пятницу пришло второе сообщение.
«Вы обиделись?»
Я набрала ответ, стёрла. Набрала снова.
«Нет. Просто не знаю, что делать».
Через минуту:
«Я тоже».
И потом:
«Но, может, это нормально? Не знать?»
Я улыбнулась. Первый раз за неделю.
«Может быть».
Положила телефон. Подняла. Перечитала ещё раз.
Суббота. Я проснулась в шесть. Лёшка ещё спал. За стеной Тамара Николаевна гремела кастрюлями – щи, как всегда.
Я встала. Умылась. Надела чистое.
Взяла ключи на жёлтом шнурке.
Лёшка проснулся, когда я была уже в куртке.
– Ты куда?
– По делам.
Он посмотрел на меня. Семнадцать лет, длинный, худой, с моими глазами.
– Мам, ты нормально себя чувствуешь?
– Да. А что?
– Не знаю. Ты какая-то… другая.
Я подошла, поцеловала его в макушку. Он отстранился – привык, что не целую.
– Я скоро вернусь.
Закрыла за собой дверь.
***
Комендантский проспект. Седьмой этаж. Дверь с номером 78.
Я стояла перед ней пять минут. Потом позвонила.
Он открыл почти сразу. Джинсы, свитер, влажные волосы – из душа.
– Зоя Павловна.
– Здравствуйте.
Мы смотрели друг на друга. Он – сверху вниз, я – снизу вверх. Между нами – порог.
– Проходите, – сказал он.
Я вошла.
На кухне пахло кофе. Он налил две чашки.
– Рисунок, – сказал он. – Я так и не повесил ровно.
– Я видела.
– Почему не поправили?
Я взяла чашку. Белая, с синей каймой. Та самая.
– Потому что вы этого хотели.
Он опустил глаза.
– Хотел. Хотел, чтобы вы пришли. Не убирать. Поговорить.
– О чём?
Он сел напротив. Тени под глазами светлее, чем неделю назад. Выспался.
– Не знаю. Просто поговорить. С кем-то, кто понимает.
– Что я понимаю?
Он чуть наклонил голову.
– Что бывает пусто. Когда вроде всё есть – стены, крыша, работа, – а внутри пусто. И ты приходишь в чужое место, чтобы почувствовать хоть что-то.
Я кивнула.
– Я ведь тоже, – сказал он. – Эта квартира – чужая. Мы с Ингой купили её для семьи. А семьи больше нет. И я хожу по комнатам, как по музею. Вот здесь Полина рисовала. Вот здесь Глеб играл в машинки. Вот здесь мы с Ингой… неважно.
Он замолчал.
– Вы приходили сюда мечтать о моей жизни. А я живу здесь и мечтаю о своей.
Мы пили кофе. Молча. За окном январское небо – серое, низкое.
– У меня сын, – сказала я. – Лёшка. Семнадцать лет. Он меня стесняется.
– Почему?
– Потому что я уборщица. Потому что мы живём в коммуналке. Потому что у него нет того, что есть у его друзей.
– А что у них есть?
– Нормальные семьи. Отцы. Квартиры.
Кирилл покачал головой.
– У Полины и Глеба была нормальная семья. Отец. Квартира. И что? Они уехали с матерью. Потому что я не был рядом.
Он поставил чашку.
– Стены ничего не меняют, Зоя Павловна. И метры. Меняет только одно – есть ли кто-то, кто тебя видит.
Я посмотрела на него.
– Вы меня видите?
– Да.
– Почему?
– Потому что вы поправляли рисунок моей дочери. Всё это время. Каждую субботу. И мне от этого было легче.
Тишина.
– Я не знаю, что будет дальше, – сказал он. – Может, ничего. Может, через месяц вы уволитесь, найдёте другую работу. Может, я помирюсь с Ингой. Может, переверну жизнь и уеду.
Он смотрел на меня.
– Но сейчас вы здесь. И я здесь. И рисунок висит криво. И это, кажется, единственное, что имеет смысл.
***
Я ушла через два часа. Мы говорили о разном – о его работе, о моей, о детях, о Питере, о январе.
Ни о чём важном. И обо всём сразу.
У двери он сказал:
– В следующую субботу?
Я помедлила.
– Я не знаю.
– Я тоже.
Он улыбнулся. Открыто, без напряжения.
– Но я повешу рисунок криво. На всякий случай.
Я вышла.
В лифте достала телефон. Сообщение от Лёшки: «Мам, ты где? Купи хлеба».
Купи хлеба. Обычное дело.
Но я улыбалась.
Что изменилось? Может, ничего. Может, показалось.
Но выходя из подъезда, я подняла голову и посмотрела на седьмой этаж. Окна светились.
Он там. Один. В квартире, которая стала чужой.
Я здесь. Одна. Иду в комнату, которая никогда не была домом.
Но теперь между нами – рисунок. Домик, солнце, три фигурки.
Криво.
Как будто кто-то ждёт, что его поправят.
***
Среда. Уборка.
Я открыла дверь ключом. Из кабинета доносился голос — он на созвоне. Не вышел, только крикнул: «Привет!»
Убиралась как обычно. Пылесос, тряпка, моющее. Два часа работы.
В детской остановилась.
Рисунок.
Криво.
Я посмотрела на него долго. Потом достала телефон и сфотографировала. Сама не поняла зачем.
Подошла. Поправила.
Ровно.
Вышла из комнаты.
Закончила уборку. Собрала вещи. Уже в коридоре услышала:
– Зоя Павловна.
Обернулась. Он стоял в дверях кабинета. Наушники на шее, ноутбук светится за спиной.
– Спасибо.
– За уборку?
– За рисунок.
Я улыбнулась. Вышла.
На улице шёл снег. Январь заканчивался. Скоро февраль.
Я шла к метро и думала: ничего не изменилось. Та же работа, та же комната, тот же Лёшка.
Но теперь я знала: где-то на Комендантском есть квартира. И в ней – человек, который вешает рисунок криво.
И ждёт.
***
Суббота.
Я стояла у двери с номером 78.
Ключи в руке.
Можно открыть самой – он разрешил.
Но я позвонила.
Он открыл. Улыбнулся.
– Заходите.
Я вошла.
На кухне пахло кофе и чем-то сладким – он пёк блины.
– Полина любила с яблоками, – сказал он. – Я решил вспомнить рецепт.
Я села за стол. Он поставил передо мной тарелку.
– Попробуйте.
Блин с яблоками. Тёплый, пахнет корицей. Края чуть подгорели – он старался, но не всё получилось.
– Вкусно.
– Правда?
– Правда.
Он сел напротив.
– Я звонил детям вчера. Полина спросила, как там её рисунок.
– И что вы сказали?
– Что висит. Немного криво, но висит.
Мы ели блины. Молча, спокойно.
За окном светило солнце. Январское, холодное, но яркое.
– Зоя Павловна.
– Да?
– Может, хватит «вы»?
Я посмотрела на него.
– Хорошо. Кирилл.
Он улыбнулся.
– Зоя.
Просто Зоя. Без отчества. Давно меня так не называли.
***
Я возвращалась домой вечером.
Лёшка сидел за столом, делал уроки.
– Мам, ты опять туда ходила?
– Куда – туда?
– Не знаю. Куда-то. Ты последние недели какая-то… странная.
Я села рядом.
– Лёш, я познакомилась с человеком.
Он поднял голову.
– С мужчиной?
– Да.
Пауза.
– И как?
– Не знаю пока. Просто разговариваем.
Он смотрел на меня. Семнадцать лет, почти взрослый.
– Мам, – сказал он, – я рад. Правда.
Я обняла его. Он не отстранился. Впервые за год, наверное.
За стеной Тамара Николаевна гремела кастрюлями. Обои в мелкий цветочек. Пятно на потолке.
Ничего не изменилось. Только я.
Потому что где-то на Комендантском висит рисунок.
Криво.
И ждёт, что его поправят.