Свидетельница кричала, что я эгоистка. А я снимала платье за три миллиона. Я сбежала из-под венца за час до начала
Алиса шагнула в ванную комнату и повернула ключ. Щелчок замка прозвучал громко, окончательно. Здесь было тихо. Глухо. Только едва слышный гул вентиляции и бешеный стук её собственного сердца.
Она упёрлась руками в холодную столешницу из мрамора и подняла глаза на своё отражение в огромном зеркале. Размазанная тушь, красные глаза, испорченная помада. Лицо чужой, несчастной женщины.
До начала церемонии — 45 минут.
В голове началось. Сначала тихо, потом всё громче, превращаясь в оглушительный, раздирающий внутренний скандал.
И голоса, голоса в её голове, они пугали её, они были разные...
- Сбегай! Сейчас же! Возьми эти дурацкие ирисы и сбеги через чёрный ход! Пока не поздно! Ты что, не видишь? Это не брак! Это публичная казнь! Ты продаёшь себя, как вещь! За квартиру! За чувство безопасности, которого всё равно не будет! Как и счастья!
Она вздрогнула, закрыла глаза.
— Нет… — простонала вслух.
- А куда бежать? Ну куда?! В ту съёмную конуру на окраине? К вечным долгам за мамино лечение? К одиночеству в тридцать два? К жалостливым взглядам родни? У тебя же никого нет! Никого! Максим — это шанс. Шанс на нормальную жизнь. Все так живут! Света же сказала! Света права! Любовь — это сказки. Это химия, которая проходит за два года. А потом остаётся быт. Так пусть этот быт будет в красивом, тёплом доме, а не в развалюхе! Ты сможешь снова плакать в шелковых простынях, а не на жёстком диване!
— Все так живут… — повторила она шёпотом, как мантру. Но сейчас эти слова звучали как приговор к пожизненному заключению.
- Посмотри на себя! Ты себя ненавидишь! Ты предаёшь всё, во что верила! Ты же говорила, что главное — быть честной! А где твоя честность? Ты лжёшь ему, лжёшь гостям, лжёшь себе! Это не жизнь! Это медленная смерть! Ты хочешь стать как его мать? Как Света? Хочешь через десять лет смотреть в зеркало и видеть чужую, озлобленную женщину, которая считает деньги в кошельке мужа?
Слёзы снова потекли по её лицу, горячие и горькие. Она била кулаком по столешнице, тихо, отчаянно.
— Заткнись! Заткнитесь оба!
Но голоса не умолкали. Они рвали её на части.
- А что будет после побега? Позор! Скандал! Все будут смеяться! Тебя уволят с работы — ты же сама говорила, что его фирма спонсирует твой колледж! Он потребует вернуть деньги за свадьбу! За кольцо! У тебя же нет ничего! Ты останешься на улице! Ведь он не станет тебя жалеть, ты сама всё поняла! Он — команда, а ты — сбой в системе, который надо удалить!
Страх, настоящий, животный страх сковал её. Страх нищеты. Страх беспомощности. Страх стать одинокой, никому не нужной жалкой тенью. Он был сильнее. Сильнее этого внутреннего крика души.
В отчаянии она схватила телефон. Её пальцы, будто сами по себе, листали контакты и остановились на номере, на который она не звонила года три. «Папа».
Они не общались с тех пор, как он ушёл к другой женщине, когда Алисе было десять. К женщине с деньгами и связями. Он выбрал «команду». Может быть, он поймёт?
Она набрала номер, почти не дыша. Сердце бешено колотилось.
Он поднял трубку после долгих гудков. Голос был сонный, хриплый от сигарет.
— Алё? Кто это?
— Пап… это я. Алиса.
На той стороне замерли. Потом кашель.
— Алиска? Что… что случилось? Мама?..
— Мама умерла год назад, — холодно сказала она. — Я тебе писала.
— А… да… я, прости, забыл. Звонок-то… неожиданно. Что-то случилось?
Она сделала глубокий вдох. Собрала все силы.
— Пап, я… я сегодня выхожу замуж.
— О! — в его голосе прозвучала фальшивая, натянутая радость. — Поздравляю, дочка! Наконец-то! А кто… кто жених?
— Неважно. Пап… — её голос дрогнул. — Скажи мне честно. Как ты думаешь… мама выходила за тебя по любви?
Тишина в трубке затянулась. Она слышала его тяжёлое дыхание. Всё её детство, вся боль, все невысказанные вопросы висели на этом молчании.
— Алиска… — наконец сказал он с усталой горечью. — Мы все выходим по чему-то. Кто-то по любви, кто-то по расчёту, кто-то от одиночества… или потому что время пришло. Мама твоя… она была хорошей женщиной. Настоящей. — Он замолчал. — Главное… знаешь, что главное?
— Что? — прошептала она, уже зная ответ и боясь его.
— Главное — потом не жалеть. Потому что если начнёшь жалеть… это всё съест изнутри. Будет, как ржавчина. А жизнь-то одна.
Его слова не утешили. Они упали на неё, как пригоршня холодной земли на крышку гроба. Они хоронили последние, самые слабые иллюзии.
Он не сказал: «Беги, если не любишь!» Он не сказал: «Ищи счастье!» Он, человек, который сам выбрал путь наименьшего сопротивления, путь «команды», сказал лишь: «Не жалей».
Но она уже жалела. Жалела каждой клеткой своего тела. Жалела о том, что ещё не совершила, но уже чувствовала — совершит, если сейчас не остановится.
Она не помнила, как закончила разговор. Просто опустила телефон.
В зеркале на неё смотрела не невеста. Смотрело измученное, искажённое болью лицо женщины на краю пропасти. Но в мокрых от слёз глазах, сквозь панику и страх, медленно, с невероятным трудом, начинал пробиваться какой-то новый огонёк. Не радости. Решимости. Жестокой, отчаянной решимости.
Она выпрямилась. Глубоко, с присвистом вдохнула. Вытерла лицо уже грязным, мокрым рукавом свадебного платья, оставив на дорогой ткани тёмные разводы.
Внутренний скандал стих. Оба голоса смолкли. Осталась только ледяная, кристально-ясная тишина и жуткое, всепоглощающее спокойствие. Страх никуда не делся. Он был тут, огромный и давящий. Но теперь он был не внутри, а снаружи. Как стена, которую предстояло разрушить.
Она вышла из ванной и запустила Свету обратно...
Та зашла и посмотрела на Алису широко раскрытыми, полными неподдельного ужаса глазами. Ужаса не за подругу, а за тот шаткий мирок, в котором они обе существовали. Его вот-вот могли разрушить.
— Ты… ты серьёзно сейчас говорила, звучит как бред сумасшедшей, — прошептала Света. — Умереть? Что за чушь! Ты будешь жить лучше всех нас! Мне кажется ты уже с жиру бесишься, какая будет житуха у тебя скоро...
— Буду скоро не жить, а *существовать* лучше всех вас, — поправила её Алиса, всё так же глядя в окно. Её голос был усталым, лишённым всяких интонаций. — Разницу чувствуешь? Жить — это когда утром просыпаешься и хочешь вскочить, потому что впереди день, который может принести что-то новое, даже боль, даже глупость. Существовать — это когда просыпаешься и мысленно пролистываешь расписание: завтрак, встреча, обед, отчет, ужин, сон. Без сюрпризов. Без риска. И так до самого конца. — Она обернулась, и её взгляд был бездонным. — Я год готовилась к существованию, Свет. И знаешь, что самое страшное? Я почти убедила себя, что это и есть счастье. Что я этого хочу. Пока он не назвал нас «командой». И пока я не увидела, что наша свадьба для него в одном ряду с сингапурским контрактом.
Она медленно подошла к зеркалу, к той самой женщине в белом.
— Посмотри на неё, — сказала Алиса, указывая на своё отражение. — Идеальная упаковка для идеального проекта. Она не будет спорить. Не будет плакать без повода. Не будет любить ирисы больше роз. Она будет соответствовать. И её будут за это ценить. Так же, как ценят удобный и дорогой автомобиль. Берегут, моют, вовремя отправляют на ТО. И не ждут от него души. Её здесь нет. Той, которая смеялась до слёз в дешёвом баре. Которая могла проспорить ему всю ночь из-за строчки в стихотворении. Которая боялась будущего, но верила, что оно будет *их*, а значит — каким угодно, но *живым*. Я её сегодня с утра хоронила. Потихоньку. Закапывала. А сейчас понимаю, что она не дохоронена. Она тут, — Алиса прижала кулак к груди, — и она задыхается. И она орет на меня, чтобы я не делала этого.
— Это твои дурацкие фантазии! — выкрикнула Света, и её голос сорвался на визг. Она подбежала, схватила Алису за плечи. — Ты себя накручиваешь! Брось! Все женщины через это проходят! Мечты, любовь… это для дурочек! Потом приходит реальность! И в этой реальности надо быть умной, надо цепляться за шанс! Ты его получила! Не выдумывай!
— А если эта «реальность» — и есть выдумка? — тихо спросила Алиса, не отводя взгляда. — Выдумка, которую мы все согласились принять за правду, потому что страшно признать, что продали свою одну-единственную жизнь по дешёвке? За чувство безопасности, которого всё равно нет? Давай уже, приходи в себя! Я не отстану от тебя теперь! Гони плохие мысли!
Она освободилась от хватки Светы.
— У тебя есть пять минут, — сказала Алиса с ледяной, не свойственной ей решимостью. — Или ты уходишь сама и даёшь мне подумать. Или я беру эту сумочку, — она кивнула на свой маленький розовый клатч, — и выхожу за дверь прямо сейчас. И еду не в ЗАГС. Просто еду. Куда глаза глядят. А ты останешься здесь объяснять всем, куда делась невеста.
Это был не блеф. В её голосе звучала та самая грань, за которой кончаются уговоры и начинаются действия. Света увидела это. Увидела и поняла — всё серьёзно. Её лицо исказилось гримасой обиды и предательства.
— Хорошо. Прекрасно. Ты хочешь всё развалить — разваливай. Я больше не твоя нянька. Ты за сегодня мне весь мозг вынесла! Ты эгоистка. Конченная эгоистка. После всего, что я для тебя… — она не договорила, всхлипнула и, вытирая слёзы злости, выбежала из номера, хлопнув дверью.
Алиса снова осталась одна. На этот раз — в полной, оглушающей тишине, нарушаемой только бешеным стуком её сердца. «Эгоистка». Да. Возможно. Но разве не эгоизм — пытаться прожить свою, а не чужую жизнь? Даже если эта чужая — такая красивая и безопасная на вид?
Она подошла к двери и повернула ключ, заперев её изнутри. Теперь её час пошёл по-настоящему. Без подруг, без советчиков, без ядовитых комплиментов. Только она, тиканье часов и душистый запах ирисов, напоминавший о том, что другая красота — настоящая, колючая, пахнущая свободой — всё ещё существует где-то там, за стенами этого золотого капкана. И у неё есть выбор.
Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Словно защёлкнулся замок в какой-то огромной, невидимой клетке.
Алиса не двинулась с места. Она стояла, вцепившись пальцами в складки платья, и твердила, что они команда, А слово **«команда»** эхом отдаётся в пустоте её существа. Оно выжгло всё — последние остатки самообмана, наивные надежды на то, что «всё наладится», что «он просто такой неэмоциональный».
«Команда».
Это был не просто термин. Это был диагноз. Приговор их будущему. И её настоящее.
— Команда, — повторила она вслух, и её собственный голос прозвучал чужим, плоским. — Я — новый сотрудник. Собеседование прошла успешно. Функции: создание уюта, представительство на мероприятиях, производство наследников. Оклад: финансовая безопасность и социальный статус. Испытательный срок — пожизненный.
Она рассмеялась. Коротко, сухо, почти истерически. Звук был страшным в этой роскошной тишине. Комната, пахнущая цветами и свежим кофе, вдруг показалась ей камерой хранения. Местом, где временно держат вещь перед тем, как переложить в другое, постоянное место — в квартиру, в статус, в график жизни Максима.
Она посмотрела на свои руки, сжимающие ткань. Руки невесты. Чьи-то руки. Не её. Её руки помнили другое. Они помнили, как листали старые фолианты в библиотеке до потёртости на корешках, как сжимали чашку с дешёвым кофе на кухне в «берлоге», как вцеплялись в руку Сергея, когда было страшно. Это были живые руки.
А эти… эти были частью костюма. Аксессуаром.
— Хорошая команда, — прошептала она с горькой усмешкой. — Отличная. Главное — не подводить. Соблюдать KPI. Улыбаться для фотографа. Рожать по графику. Стареть элегантно. Не шуметь. Не требовать лишнего. Быть активом, а не обузой.
Она подошла к планшету, лежавшему на столике. Присела на пуфик перед зеркалом. Просто смотрела на холодный блеск экрана, на котором застыли диаграммы. Это был его мир. Чёткий, структурированный, измеримый. И в нём не было места для её душевной метели, для этой внутренней бури сомнений и слёз. Её буря была для него «сбоем». Аномалией, которую надо игнорировать или устранять.
— Что ты здесь делаешь? — тихо спросила она сама себя, глядя на своё отражение в чёрном экране планшета. — Он купил тебя, глупая. Купил, как эффективный менеджер покупает новое программное обеспечение для оптимизации бизнес-процессов. Ты думала, ты — любовь всей его жизни? Ты — **решение**. Решение проблемы одиночества, необходимости продолжения рода, создания картинки успешного человека. И решение, как выяснилось, неидеальное — глючит, плачет, сомневается. Ненадёжное.
Она подняла голову и увидела букет ирисов. Скромный, яркий, живой. Он не вписывался в интерьер. Он был здесь инородным телом. Как и она сама.
Команда не плачет. Команда не сомневается. Команда работает.
А она… она была человеком. Разбитым, запуганным, продавшимся, но человеком. И где-то глубоко внутри, под толстым слоем страха и прагматизма, это человеческое начало отчаянно кричало, что не хочет быть частью команды. Хочет быть любимой. Видимой. Слышимой. Пусть бедной, пусть сложной, пусть неудобной — но **собой**.
Она медленно поднялась. Её ноги дрожали, но внутри появилась странная, ледяная точка опоры. Точка отчаяния, перешедшего в ясность. Теперь она видела всё. Видела пропасть, на краю которой стояла. И у неё был выбор: шагнуть назад, в красивую, удобную ложь. Или шагнуть вперёд — в тёмную, пугающую неизвестность, где, возможно, ждала правда. Хотя бы о себе самой.
До начала церемонии оставалось меньше часа.
Она подошла к двери, повернула ключ...
И вышла. Её лицо было бледным, почти бескровным, но черты застыли в жёсткой, непроницаемой маске. Слёз больше не было. Была только титаническая, собранная в один тугой узел воля.
Это была не решимость идти к алтарю.
Это было решение идти навстречу своему личному взрыву, какой бы разрушительной ни была его сила
Продолжение, если интересно,напишите в комментариях, нужно ли? Тогда будет на этом канале, подписывайтсь и не забудьте поставить ЛАЙК рассказу. Так же поддержите мотивацию донатом по ссылке ниже
Начало ниже по ссылке
Продолжение истории