Ольга с треском оторвала полоску скотча, запечатывая последнюю коробку. Звук получился резким, будто кто-то провел гвоздем по стеклу. В этой картонной таре лежало не просто старое барахло — там были остатки её семилетнего брака. Свитера, которые она когда-то выбирала с любовью, теперь казались пыльными тряпками, занимающими чужое место. Она не чувствовала ни грусти, ни тоски, только тяжелое раздражение от того, что этот груз все еще находится в её новой прихожей.
Звонок в дверь раздался именно в тот момент, когда она собиралась вынести коробку в коридор. Ольга замерла. Она никого не ждала. Родители обещали заехать только в выходные, а подруги знали, что вечером среды она любит побыть одна.
На пороге стоял Игорь. Похудевший, в той самой куртке, которую его мать, Нина Сергеевна, называла «добротной», а Ольга считала стариковской. Он переминался с ноги на ногу, пряча взгляд.
— Привет, Оль. Я не вовремя?
— Ты за вещами? — спросила она ровным голосом, не делая попытки пропустить его внутрь. — Я как раз собрала остатки.
— Оль, да подожди ты с вещами. Поговорить надо. Можно войду? На лестнице сквозняк.
Ольга на секунду заколебалась, но отступила в сторону. Пусть заходит. В конце концов, это отличный повод отдать ему коробку прямо в руки и закрыть тему окончательно.
Игорь прошел в кухню, по-хозяйски оглядываясь. Его взгляд зацепился за новые шторы — ярко-желтые, солнечные. Нина Сергеевна такие ненавидела, считая «цыганщиной» и признаком дурного вкуса. В их старой квартире висели только плотные, серые портьеры, «чтобы не выгорали обои».
— Ярко тут у тебя, — хмыкнул он, садясь на табурет. — Мать бы сказала...
— Мне все равно, что сказала бы твоя мать, Игорь, — перебила его Ольга. Она не предложила ему воды или кофе. Эта маленькая деталь — отсутствие привычного гостеприимства — провела между ними невидимую черту. — Зачем ты пришел?
Игорь вздохнул, положил руки на стол.
— Мама переживает. Говорит, погорячились мы все. Она ведь пожилой человек, Оля, у нее давление. Ну, сказала лишнего тогда про тот отпуск, с кем не бывает? Она же добра желает.
Ольга горько усмехнулась. Перед глазами всплыла та сцена полугодовой давности. Они с Игорем три года копили на море. Мечтали, выбирали отель. А за два дня до вылета Нина Сергеевна устроила спектакль с приступом, который чудесным образом прошел, как только Игорь сдал билеты.
«Ирочке нужнее!» — кричала тогда свекровь. — «У сестры долги по кредитам, коллекторы звонят, а вы на пляже лежать собрались! Эгоисты!»
И Игорь молча перевел деньги сестре. Той самой Ире, которая не работала годами, прикрываясь «поиском себя» и бесконечными болезнями. В тот момент Ольга поняла: она в этой семье лишняя. Она — просто ресурс.
— Добра желает? — переспросила Ольга, глядя прямо в глаза бывшему мужу. — Кому? Ире? Тебе? Мне она желала только одного — чтобы я знала свое место. И я его узнала. Мое место — здесь. Без вас.
— Ну зачем ты так? — Игорь поморщился, словно от зубной боли. — Ира тогда в беду попала. Родная кровь же. Ты бы тоже своим помогла.
— Мои родители, Игорь, когда узнали, что мы расходимся, спросили: «Дочка, чем помочь?». А твоя мать спросила: «А холодильник он забрал?». Чувствуешь разницу?
Игорь покраснел. Он знал, что это правда.
— Оль, я скучаю, — вдруг тихо сказал он, меняя тактику. — Плохо мне там. Мать пилит с утра до ночи, Ира опять денег просит. Я понял, что был неправ. Надо было нас с тобой защищать. Давай попробуем сначала? Снимем другую квартиру, подальше от них. Я маме скажу, чтобы не лезла.
Он протянул руку, пытаясь накрыть её ладонь своей. Раньше, еще год назад, Ольга бы растаяла. Она бы поверила, нашла бы оправдание, пожалела бы его, «зажатого» между двух огней.
Но сейчас она посмотрела на его руку как на посторонний предмет.
В углу кухни стояла та самая коробка с вещами. А на подоконнике цвела герань, которую Ольга купила неделю назад. Этот цветок был символом её новой жизни — простой, но живой и яркой. И в эту жизнь совершенно не вписывался мужчина, который в сорок лет спрашивает у мамы разрешения на отдых.
— Нет, Игорь.
Он дернулся, словно от удара.
— Почему? Я же говорю — я изменюсь. Мы будем жить отдельно.
— Мы уже живем отдельно, — Ольга встала, давая понять, что разговор окончен. — Я живу отдельно. А ты живешь с мамой и сестрой. И всегда будешь с ними жить, даже если мы уедем на край света. Потому что они у тебя в голове.
— Ты жестокая стала, — буркнул он, поднимаясь. — Мать была права, изменилась ты. Гордая стала.
— Не жестокая, Игорь. Просто взрослая.
Она вышла в коридор, взяла коробку и сунула ему в руки. Она оказалась тяжелее, чем выглядела, и Игорь охнул, перехватывая ношу поудобнее.
— Что это?
— Твои свитеры, книги, зарядки. Все, что ты забыл. Забирай.
— Ты меня выгоняешь? Вот так просто? После семи лет?
— Я тебя не выгоняю. Ты сам ушел полгода назад, когда выбрал капризы сестры вместо нашей семьи. А сейчас я просто закрываю дверь.
Игорь постоял еще минуту, держа коробку, надеясь, что она передумает, что у неё дрогнет голос. Но Ольга смотрела на него спокойно и ясно. В её взгляде не было обиды, только вежливое ожидание.
Он развернулся и вышел на лестничную площадку.
— Зря ты так, Оль, — бросил он напоследок, уже от лифта. — Одной тяжело будет.
— Мне было тяжело с вами, — ответила она и закрыла дверь.
Щелчок замка прозвучал в тишине квартиры как финальная точка. Ольга прислонилась лбом к прохладной поверхности двери и глубоко вдохнула.
Воздух в квартире пах свежестью и, совсем немного, кофе. Никакого запаха лекарств, которым вечно тянуло от вещей свекрови, никаких претензий, никакого страха сказать лишнее слово.
Она прошла на кухню. Желтые шторы светились от вечернего солнца, заливая комнату теплым золотистым светом. Ольга включила кофемашину.
Ей не было страшно. Ей не было одиноко. Впервые за долгие годы она чувствовала себя собой. Она достала любимую большую кружку — «непарадную», с дурацким рисунком кота, которую Нина Сергеевна порывалась выбросить трижды. Налила ароматный напиток, сделала первый глоток.
Телефон на столе пискнул — пришло сообщение от мамы: «Купили тебе твоих любимых яблок, в субботу привезем». Ольга улыбнулась.
Жизнь продолжалась. И эта жизнь, без чужих указок и вечного чувства вины, нравилась ей все больше и больше с каждой минутой.