Я увидел её с другим в метро и замер от ужаса и гнева одновременно. Просто стоял там, у эскалатора, с бумажным стаканчиком кофе в руке, который начал прогорать от жара. Она смеялась. Тот смех, который я слышал последний раз, наверное, года два назад. Звонкий, беззаботный, откинув голову назад. А он, этот другой, стоял к ней боком, прикрывая её от толпы, и что-то шептал на ухо.И по тому, как дрогнул уголок её губ, а потом промелькнул тот самый, скрытый от всех остальных взгляд, быстрый, тёплый, интимный, я всё понял. Всё. Без единой надписи на лбу. Просто вжался спиной в холодную кафельную колонну и смотрел, как они сливаются с потоком людей и исчезают в вагоне. Двери закрылись с шелестящим вздохом, и поезд рванул в туннель, унося мою жену и незнакомого мужчину. А я остался. С холодом в животе и бумажным стаканчиком, который вот-вот размокнет.
Эскалатор продолжал поднимать и опускать людей. Жизнь. А у меня в голове гудело одно: «Лена. Лена. Лена». Мы женаты семь лет. Нет, уже почти восемь. И этот ужас, эта ледяная пустота под рёбрами, были знакомы. Последний раз я чувствовал нечто похожее, когда умер папа. Та же беспомощность, то же ощущение, что земля уплывает из-под ног, а ты не можешь даже пальцем пошевелить. Кофе я вылил в урну, до конца не понимая, что делаю. Руки дрожали. Нужно было ехать на работу, встреча, черт бы её побрал, но ноги сами понесли меня наверх, к выходу. На свежий воздух. Вернее, на тот спёртый, бензиновый, которым дышит Москва.
Вышел, сел на первую попавшуюся скамейку у входа. Закурил. Бросил год назад, но в барсетке, в потайном кармашке, всегда лежала запасная пачка «Мальборо» и зажигалка. На всякий пожарный. Вот он, пожар. Дым ударил в горло, закружилась голова, но мысли стали чуть чётче. Кто он? Коллега? Друг? Сосед, чёрт возьми? Выглядел… Нормально. Не молодец-красавец, а так… Прилично. Тёмное пальто, шарф. Лет сорока пяти, как и я. Может, даже старше. И Лена смотрела на него так, как уже не смотрела на меня сто лет. Это был взгляд заинтересованной женщины. Живой. А не уставшей жены, которая к семи вечера уже мечтает только о диване и тишине.
Тишина. Да, у нас её было много в последнее время. Такая густая, что в ней можно было резать ножом воздух и разлагать его на слои: раздражение, усталость, взаимные претензии. Мы разучились разговаривать. Вернее, говорили только о быте. Квитанции, ремонт в ванной, что купить к ужину, когда у Светки, моей тещи, день рождения. О, Светка! От одной мысли о ней внутри всё сжималось в новый, уже знакомый узел. Она жила с нами последние четыре года. С тех пор как умер её муж, а наш съёмный муравейник на окраине вдруг превратился в её законную территорию. «Я же одна, как вы меня бросите?» — сказала она тогда, и Лена посмотрела на меня умоляюще. И я сдался. Считал, что делаю ради семьи, ради спокойствия. Идиот.
Звонит телефон. Смотрю на экран — «Лена». Сердце ёкнуло и упало куда-то в сапоги. Что сказать? «Привет, дорогая, я только что видел, как ты кокетничаешь в метро с незнакомым дядей?» Беру трубку. Голос у меня хриплый от сигареты и шока.
— Алло.
— Миш, ты где? — её голос обычный, чуть усталый, будничный. Ни капли вины или тревоги. — Ты же на встречу в одиннадцать. Звонил Андрей, спрашивал, выехал ли ты.
— Да, я… Задержался. В метро проблемы, — соврал я, и меня передёрнуло от этой лёгкости, с которой пошла ложь. — Сейчас найду такси.
— Ладно. Не забудь заехать после работы в «Ашан», список на холодильнике. И мама просила купить ей тот крем для ног, немецкий. Ты его в аптеке рядом с домом брал.
— Хорошо, — пробормотал я. «Мама просит». Конечно. У неё всегда есть просьба. Невыносимая, вечно недовольная Светлана Петровна. Которая за ужином вчера, кстати, сказала, глядя на мой потёртый свитер: «Мишенька, ну когда ты уже наконец сменишь работу? У Леночки подруги мужья уже ипотеку закрывают, а ты всё на своей старой иномарке ездишь». Лена тогда промолчала. Просто вздохнула и убрала тарелку.
— Миш, ты меня слышишь?
— Слышу.
— Что-то голос у тебя странный. Не заболел?
«Да, — подумал я. — Заболел. Только болезнь эта называется «жена, возможно, тебе изменяет где-то в переходах метрополитена».
— Нет, просто… Душно тут. Всё, я поехал.
Сбросил. Себе назло закурил вторую сигарету. Позвонил Андрею, сказал, что задерживаюсь по семейным обстоятельствам. Он, умница, ничего не спросил, только посоветовал не торопиться. Мы с ним вместе дело делаем, маленькую строительную фирму. Не золотые горы, но на жизнь хватало. Пока хватало. А вот теперь, глядя на то пальто того мужчины, которое выглядело дорого, я почему-то подумал, что, может, Лене уже не хватает. Может, ей надоело «хватать» и захотелось «шикануть».
Я не поехал на встречу. Пошёл пешком, куда глаза глядят. Ноги сами несли меня по знакомым улицам, мимо парка, где мы гуляли с Леной, когда только начали встречаться. Тогда был ноябрь, как сейчас, только снег уже лежал. Она промочила сапоги, я нёс её на спине до самой машины, а она смеялась и дурачилась, запустив холодные пальцы мне под воротник. Куда всё это делось? Растворилось в кредитах, в вечных разговорах про деньги, в присутствии Светланы Петровны, которая умела своим ворчанием отравить любой, даже самый маленький праздник. Лена просила: «Давай снимем маме отдельную квартиру?». А я упирался: «Откуда деньги, Лен? Мы же копим на свой угол». Упрямство. Глупость. Теперь вот, возможно, цена этому упрямству — тот взгляд в метро.
Дошёл до маленького скверика, сел на лавочку. Рядом голуби дрались за крошку хлеба. Я достал телефон, открыл чат с Леной. Последние сообщения: «Купи хлеб», «Не забудь вынести мусор», «Мама сказала, что кран опять подтекает». И мои ответы: «Ок», «Вынес», «Разберусь в выходные». Сухой отчёт. Ни тебе «соскучился», ни «как твой день». Когда это началось? Год назад? Два? После того как Светка окончательно переехала и стала полноправным членом экипажа нашего корабля, который дал течь? Я пытался. Пытался устроить романтический ужин, свозить её на выходные в Питер. Но каждый раз что-то вмешивалось: то у Светланы Петровны давление подскакивало в самый неподходящий момент, то у Лены аврал на работе. Она бухгалтер в торговом центре. Говорила, что коллектив хороший. Может, слишком хороший?
Открыл её страничку в соцсети. Ничего. Фото с нашей поездки на море три года назад, пару селфи с подругами, репосты смешных видео с котиками. Ни одного намёка на другого мужчину. Она всегда была осторожной. Умной. Или я был просто слепым?
Вспомнился разговор месяца три назад. Мы лежали в постели, спиной друг к другу, и я, глядя в темноту, спросил:
— Лен, а у нас всё нормально?
Она долго молчала. Потом тихо:
— А что должно быть не так?
— Не знаю. Просто… тихо как-то.
— Устала я, Миш. Работа, мама, дома всё на мне. Устала.
Я тогда обнял её за плечо. Она не отстранилась, но и не прижалась. Просто лежала, как чужое, негнущееся полено. А я почувствовал себя виноватым. Виноватым за свою усталость, за то, что не могу дать ей больше, за то, что не могу выселить её мать на Луну. Повернулся на другой бок и уснул. А теперь думаю: может, она устала не от работы и мамы? Может, она устала от меня?
В кармане зажужжал телефон. Опять Лена. Я почти не дышал, глядя на экран. Потом взял себя в руки и ответил.
— Да?
— Миша, где ты? — в её голосе прозвучала нотка, которую я раньше принимал за заботу, а теперь слышал как раздражённый контроль. — Андрей только что звонил, говорит, ты на встречу не приехал. Что случилось?
— Голова раскалывается, — сказал я, и это была чистая правда. — Гуляю. Проветриваюсь.
— Гуляешь? В рабочее время? — она изумлённо примолкла. — Ты уверен, что с тобой всё в порядке? Может, домой приедешь? Мама суп сварила.
«Суп от мамы». Последнее, что мне было сейчас нужно. Эта мысль прорезалась сквозь пелену шока с дикой, почти животной яростью. Весь этот ад начался с её супов, с её «заботы», которая душила как тряпка с хлоркой.
— Нет, — резко сказал я. — Не приеду. Не хочу суп.
На том конце провода повисло тяжёлое молчание.
— Что с тобой? — наконец спросила Лена, и её голос стал холодным и ровным. Таким, каким он бывал перед большими ссорами.
— Со мной всё. Просто сегодня… не хочу домой.
Я сказал это. Просто вывалил. И почувствовал странное облегчение. Как будто выпустил из клетки зверя, который долго сидел на цепи.
— Ты… не хочешь домой? — она повторила, и в её тоне появилось что-то новое. Не страх, нет. Скорее, настороженность. Будто она услышала в моих словах то, чего не ожидала. — Миша, мы что, обсуждаем что-то? Ты о чём?
Я закрыл глаза. Перед ними снова стояла картинка: её смех, его шарф, их взгляд. И всё во мне кричало: «О чём? О том, что ты делала в метро в десять утра с каким-то мужиком! О том, как ты на него смотрела!». Но я не сказал этого. Не сейчас. Не по телефону, сидя на лавочке в скверике. Я боялся, что если начну, то сорвусь на крик, на истерику. А мне нужно было сохранить хоть каплю достоинства. Хотя бы видимость.
— Ничего мы не обсуждаем, — пробормотал я. — Просто плохо себя чувствую. Вернусь поздно. Не жди.
— Как это «не жди»? — её голос зазвенел. — Миша, давай не будем играть в молчанку! Если что-то случилось, скажи прямо!
«Прямо». Да, было бы здорово сказать прямо. Но я не мог. Потому что если я выскажу свою дикую догадку, и она её опровергнет (а как она сможет это сделать? солжёт?), то всё рухнет окончательно. Или если подтвердит… Что тогда? Я не был готов к «тогда». Всё, что я хотел сейчас — это исчезнуть. Перестать быть Мишей, мужем Лены, зятем Светланы Петровны. Стать просто человеком на скамейке, который наблюдает за голубями.
— Всё, Лен. Потом поговорим. Я отключаюсь.
Я положил трубку и выключил телефон. Тишина накрыла меня с головой. Только шум города, далеко и приглушённо. Я сидел, не двигаясь, пока не начало темнеть и не зажглись фонари. Потом встал и пошёл. Не домой. Я пошёл в первый попавшийся бар. Тёмный, полупустой, с липкими столешницами. Заказал виски. Потом ещё один. Алкоголь жёг горло, но не приносил забытья. Только делал картинку из метро ещё чётче, ещё ярче. Её улыбка. Её расслабленные плечи. Как давно я не видел её такой?
И тут, среди воя гитар из колонок и смеха парочки на соседних стульях, меня осенило. Я не просто боюсь измены. Я боюсь, что эта измена — лишь симптом. Симптом того, что наш брак умер уже давно, и мы оба просто притворялись, что ходим вокруг его трупа, делая вид, что он просто спит. А этот мужчина в метро… Он мог быть кем угодно. Спасателем, любовником, или просто случайным попутчиком, который на час вернул ей ощущение, что она — женщина, а не обслуживающий персонал для мужа и матери. И от этой мысли стало ещё больнее. Потому что если это так, то виноваты мы оба. Или, может, один я. Кто его разберёт.
Я допил свой виски, оставил деньги на столе и вышел на холод. Было около девяти. Я включил телефон. Десяток пропущенных от Лены и два от Андрея. Было и сообщение: «Миша, где ты? Мы волнуемся. Позвони». «Мы» — это она и её мама. «Волнуемся». Раньше это слово согревало. Сейчас оно резало, как насмешка. Я не стал звонить. Поймал такси и молча назвал адрес. Не свой дом. К Андрею. Единственному человеку, которому, возможно, смогу выговориться. Таксист пытался болтать о политике, я односложно мычал в ответ. Смотрел в окно на мелькающие огни. Каждый второй свет в окнах многоэтажек — это чья-то семья. У кого-то там мир, уют, любовь. А у меня… У меня была тёмная пустота в груди и знание, которое я нёс, как кирпич, готовый обрушить всё, что осталось от моего привычного мира.
Машина остановилась у знакомого подъезда. Я расплатился, вышел. Поднял голову — в окне Андрея горел свет. Он был холостяком, после развода пять лет назад так и не женился. Говорил, что ценит покой. Может, он был прав. Я набрал код домофона. Раздались гудки. Потом его спокойный, хрипловатый от сигарет голос:
— Кто там?
— Это я, — сказал я, и голос у меня предательски дрогнул. — Миша. Впусти, Андрей. Пожалуйста. Мне некуда больше идти.
Андрей впустил меня молча, окинул одним оценивающим взглядом, помятое лицо, пустой взгляд, и просто кивнул на кухню.
— Чай будет?
— Можно чего покрепче.
— Сначала чай, — сказал он твёрдо. — Потом, если захочешь, крепче. Садись.
Его кухня была мужской, аскетичной: стол, два стула, холодильник с магнитом из Сочи, газовая плита. Никаких занавесочек, вазочек, следов женской руки. Он поставил чайник, достал две простые кружки, насыпал заварку. Действовал медленно, методично. Эта его неторопливость действовала успокаивающе. Я сидел, сгорбившись, уставившись в стол, на царапину в форме полумесяца. Пока чайник закипал, в квартире стояла тишина, нарушаемая только бульканьем воды и далёким гулом трамвая с улицы. Я чувствовал, как внутри всё дрожит, как будто я простуженный мотор, который вот-вот развалится на части.
— Ну? — наконец спросил Андрей, ставя передо мной кружку. Пар поднимался густым столбиком. — Горит? Утонул? Или жену прибил?
Последняя шутка была неуклюжей, но от неё что-то надломилось во мне. Я поднял на него глаза.
— Я её видел. С другим.
Он не изменился в лице, только прищурился, будто пытаясь разглядеть в моих словах подвох.
— Где? Как?
— В метро. Утром. Они… — голос снова подвёл меня, я сглотнул ком в горле. — Они смеялись. Он что-то говорил ей на ухо. А она смотрела на него так… Так, как уже лет сто на меня не смотрит.
Андрей медленно сел напротив, потянулся за пачкой сигарет, предложил. Я взял. Руки всё ещё тряслись, и он помог прикурить. Первая затяжка обожгла, закружилась голова.
— Ты уверен? — спросил он просто. — Может, коллега? Друг? Знакомый?
— Уверен, — выдохнул я дым. — Ты бы видел её взгляд. Это не взгляд на коллегу, Андрей. Это… другое. Я всё понял. Всё. Как дурак, стоял и смотрел.
Он помолчал, покуривая.
— И что сделал?
— Ничего. Стоял как идиот. Потом ушёл. Гулял целый день. Она звонила.
— И что ты сказал?
— Что не хочу домой.
Андрей вздохнул, глубоко, так, что дым вырвался клубком.
— Ну, Миш… Ну, дела. А кто он? Видел раньше?
— Нет. Впервые. Мужчина. Лет наших. Хорошо одет.
— Ты Лене про метро сказал?
— Нет. Побоялся.
— Чего побоялся?
— Не знаю… Что она соврёт. Или, что ещё хуже, скажет правду. Я не готов был слышать правду посреди дня на лавочке в сквере.
Андрей кивнул, будто мой ответ его не удивил. Он всегда был более расчётливым, холодным. Может, поэтому его брак и развалился — он слишком много думал и слишком мало чувствовал. А я, видимо, наоборот.
— Так. План есть? — спросил он.
— Какой план? — я глупо посмотрел на него. — Я не шпион, Андрей. Я муж, который… который только что всё увидел. План — напиться и забыться.
— Плохой план, — отрезал он. — От водки правда не исчезнет, а голова будет болеть. Давай думать. Ты хочешь знать правду?
Я замер. Хотел ли я? Да, конечно. Но страх перед этой правдой был сильнее. Страх узнать, что годы, прожитые вместе, превратились в пыль. Что любимая женщина нашла утешение в объятиях другого. Что я стал тем, кого предают. Это унизительно. Больно. Стыдно.
— Не знаю, — честно признался я.
— Значит, хочешь, — заключил Андрей. — Иначе бы ты не пришёл ко мне, а пошёл бы в любой бар и уже валялся бы под столом. Ты пришёл за помощью. Значит, хочешь докопаться.
Он встал, прошёлся по маленькой кухне, заложив руки за спину.
— Первое. Нужны факты. Без фактов — одни домыслы. Второе. Нужно понять, что ты будешь делать с этими фактами. Третий пункт вытекает из второго. Пока всё?
Я молча кивнул. Его логика была ледяным душем. Она отрезвляла, возвращала в реальность, какой бы уродливой та ни была.
— Факты, — повторил я. — А как их добыть? Слежку завести? В карман GPS-трекер положить? Это же паранойя.
— А что ты сейчас испытываешь? Не паранойя? — Андрей сел обратно. — Слушай, я не призываю к радикальным мерам. Но можно начать с простого. С разговора.
— Я не могу с ней говорить! — вырвалось у меня. — Я взорвусь. Я скажу что-то не то…
— Значит, сначала успокоиться. Останешься тут на ночь. Утром более-менее свежая голова будет. А потом… Потом смотри по обстоятельствам. Но прятаться от проблемы — не выход. Она всё равно настигнет.
Он был прав. Чёрт, как он был прав. Я чувствовал, как эта проблема уже дышит мне в затылок, её горячее, противное дыхание. Я допил чай, который оказался крепким и горьким. Андрей разлил по рюмкам коньяк — «для сугреву». Мы выпили молча. Тепло разлилось по животу, нервы немного отпустили.
— Как ты пережил? — спросил я тихо. — Своё… Когда Алёна ушла?
Андрей поморщился, как от внезапной боли.
— Плохо пережил. Пил. Потом работал как лошадь, чтобы не думать. Думал, с ума сойду. А потом… Потом привык. Человек ко всему привыкает, Миш. Даже к одиночеству. Иногда мне кажется, что я даже полюбил его. Никому ничего не должен, ни перед кем не виноват, делай что хочешь. Свобода.
— Но тебе же было больно.
— Ага. Как будто тебя живьём по рёбрам пилой проехались. Но знаешь, что я понял? Боль — она конечна. Рано или поздно заканчивается. Остаётся либо пустота, либо… новая жизнь. У меня осталась пустота. Но это лучше, чем жизнь в постоянном страхе и недоверии. Алёна мне тоже изменяла. Я узнал последним. Все вокруг знали, все жалели дурака Андрея. Вот это было самое унизительное.
Его слова легли на мою душу тяжёлым грузом. Последним… Боже, а если все уже знают? Коллеги Лены? Её подруги? Может, даже её мать, Светлана Петровна? Эта мысль была невыносимой. Представить, что эта женщина, которая и так считает меня неудачником, ещё и жалеет как рогоносца… Нет. Это было слишком.
Я остался ночевать на стареньком диване в гостиной Андрея. Не снимал даже ботинок, просто скинул куртку и укрылся каким-то пледом, пахнущим пылью и табаком. Спать не мог. В темноте, под мерный храп Андрея из соседней комнаты, прокручивал в голове один и тот же кадр. Метро. Её лицо. Её смех. Искал детали, которые мог упустить. Может, он был просто старым другом? Может, она смеялась над его шуткой? Но тот взгляд… Этот взгляд, полный какого-то тайного понимания, сокровенности — его не подделать. Я знал этот взгляд. Когда-то он был предназначен мне.
Утром я чувствовал себя разбитым, глаза слипались, во рту был вкус палёной резины. Андрей уже хлопотал на кухне, жарил яичницу.
— Жрать будешь?
— Не уверен.
— Заставлю, — сказал он просто. — Без сил ещё больше загнешься.
Я кое-как проглотил яичницу с хлебом, выпил два стакана воды. Андрей смотрел на меня, оценивая.
— Звонил тебе, — сказал он наконец. — Твоя Лена. Часа два назад.
Я похолодел.
— Зачем? Что сказала?
— Спрашивала, тут ли ты. Я сказал, что тут, спишь. Она сказала… — он помедлил. — Сказала: «Пусть побудет. И пусть подумает хорошенько». И бросила трубку.
«Пусть подумает хорошенько». Что это означало? Ультиматум? Или она сама что-то задумала? Может, она поняла, что я что-то видел? Или, может, она просто устала от моих выходок и решила дать мне посидеть на диване у друга, чтобы «остыл»? Я ничего не понимал. Мир, который ещё вчера казался хоть и хрупким, но понятным, рассыпался на куски, и я не знал, как их собрать обратно.
— Я поеду домой, — сказал я, вставая. Мне нужно было столкнуться с этим лицом к лицу. Ждать было хуже.
— Позвони сначала, — посоветовал Андрей. — Разведка боем.
Я кивнул, взял телефон. Руки почти не дрожали. Набрал Лену. Она ответил не сразу, на четвёртый гудок.
— Ну? — её голос был холодным, отстранённым. Никакого волнения, только усталое ожидание.
— Я… еду домой, — сказал я.
— Приезжай, — коротко бросила она и положила трубку.
Всё. Ни «где ты был», ни «как самочувствие». Просто «приезжай». Будто я вышел вынести мусор и задержался на пять минут. Эта её холодность обожгла сильнее, чем крик. Я поблагодарил Андрея, он похлопал меня по плечу.
— Держись. И помни: факты. Без истерик. Увидишь факты — будешь знать, что делать.
Дорога домой в такси была похожа на дорогу на эшафот. Сердце колотилось где-то в горле. Я представлял себе сцену: она сидит на кухне, мать рядом. Они обе смотрят на меня осуждающе. «Где шлялся? Не мужчина, а тряпка». Я готовился к скандалу, к слёзам, к чему угодно. Но только не к тому, что ждало меня на самом деле.
Я открыл дверь своим ключом. В прихожей пахло привычно: едой, каким-то освежителем воздуха и тем особым запахом старости, который всегда витал вокруг Светланы Петровны. Тишина. Не хорошая, мирная, а тяжёлая, гнетущая.
— Я дома, — сказал я в пустоту, снимая обувь.
Из гостиной вышла Лена. Она была в старых домашних штанах и моей растянутой футболке. Без макияжа, волосы собраны в небрежный хвост. Выглядела уставшей до смерти. Но в её глазах не было ни капли раскаяния или страха. Было… что-то вроде отрешённой решимости.
— Мама у соседки, — сказала она ровно. — Пойдём на кухню. Поговорим.
Я поплёлся за ней. Кухня сияла чистотой — видимо, она отдраивала её всё утро, чтобы занять руки. На столе стоял чайник и две чистые чашки. Она села на своё привычное место, я напротив. Между нами лежала не просто столешница, а целая пропасть из невысказанных обид, усталости и теперь ещё этого нового, страшного знания, которое сидело во мне, как заноза.
— Ну? — спросила она. — Что это вчера было? Где ты был? Почему не вышел на связь?
Я смотрел на её руки. Они лежали на столе спокойно. Никакого нервного подрагивания пальцев.
— Я видел тебя, — выпалил я. Сказал. Не смог выдержать паузу, как советовал Андрей. Просто вывалил. — Вчера утром. В метро.
Она не моргнула. Не отвела взгляд. Только её брови чуть-чуть поползли вверх, выражая не столько удивление, сколько… интерес. Как будто она ждала этого. Ждала, когда я это скажу.
— Видел, — повторила она без интонации. — И что ты там видел, Миша?
— Тебя! — голос мой сорвался, я сжал кулаки под столом. — Тебя с каким-то мужчиной! Ты смеялась, он что-то тебе говорил… Ты на него так смотрела… Лена, кто это?
Она медленно, очень медленно, налила чай в обе чашки. Потом отодвинула одну в мою сторону.
— Пей. Успокойся.
— Я не хочу чай! Я хочу ответ! — я уже почти кричал, глотая воздух. — Кто он, чёрт возьми?!
— Мой начальник, — сказала она тихо и чётко. — Сергей Викторович.
Мир на секунду замер. Начальник. Сергей Викторович. Я слышал это имя. Она упоминала его в разговорах о работе. «Сергей Викторович сказал…», «Сергей Викторович доволен отчётом…». Мне почему-то всегда представлялся сухой, пожилой бухгалтер в очках. А не тот уверенный в себе мужчина в дорогом пальто.
— Начальник? — с трудом выдавил я. — И что, все начальники так шепчутся со своими сотрудницами в метро? Все так на них смотрят?
— Мы ехали с совещания, — её голос оставался ледяным. — Оно было в центральном офисе. Мы сели на одну ветку. Он пошутил. Я засмеялась. Всё.
— Ты врёшь, — прошептал я. Я не видел папок, портфелей. Я видел только их двоих, отгороженных от всего мира. — Ты мне врёшь, Лена.
— А почему я должна врать? — она наконец посмотрела на меня прямо, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, которого мне так не хватало в последние годы. Только теперь это был огонь гнева. — Ты что, следил за мной? Не доверял? И поэтому весь день пропадал, а ночь ночевал у своего пьяницы-друга? Здорово, Миша. Очень здорово.
Она перехватила инициативу. Сделала виноватым меня. Классический приём. Но в её словах была какая-то… неуверенность? Слишком уж гладко всё звучало.
— Я не следил. Я случайно увидел, — пробормотал я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Ты вела себя… не как с начальником.
— А как я должна вести себя с начальником, по-твоему? — она откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди. — Молчать и смотреть в пол? Я с ним работаю пять лет, Миша! Он нормальный человек! Мы можем и пошутить иногда. Или тебя это беспокоит? Тебя беспокоит, что твоя жена может вызывать интерес у других мужчин? Может, тогда стоило раньше начать беспокоиться? Года три назад, например!
Это был удар ниже пояса. Точный и болезненный. Она говорила о том, о чём мы молчали годами. О моей погружённости в работу, о моём бегстве от домашних проблем в дела фирмы, о том, что я перестал быть для неё мужчиной, а стал сожителем, добытчиком, ремонтником.
— При чём тут это? — слабо попытался я защититься. — Мы говорим о конкретном случае.
— Нет, Миша, — она покачала головой, и в её голосе прозвучала усталая горечь. — Мы говорим о том, почему ты, вместо того чтобы подойти и спросить «дорогая, это кто?», предпочёл сбегать, отключить телефон и устроить драму. Мы говорим о доверии. Которого, видимо, у нас не осталось.
Она была права. Чёрт возьми, как она была права. Но её праведный гнев был слишком… отрепетированным? Слишком гладким. Как будто она готовилась к этому разговору. Ждала его.
— Хорошо, — сказал я, пытаясь взять себя в руки. — Допустим, я не прав. Допустим, это был начальник и ничего более. Почему ты не сказала мне вчера по телефону? Сказала бы: «Встретила Сергея Викторовича в метро, ехали вместе». И всё. Не было бы никакой драмы.
Она замешкалась. Всего на секунду. Отвела взгляд к окну.
— Я не подумала, что это важно. Мы просто ехали. Я даже не запомнила этот момент. Для тебя это оказалось важно. Видимо, у тебя накопилось.
Снова удар. Снова перевод стрелок на мои «накопленные» проблемы. Меня начало откровенно тошнить от этой игры.
— Лена, хватит, — сказал я тихо. — Хватит играть. Я не дурак. Я видел, как вы смотрели друг на друга. Так не смотрят.
Она обернулась ко мне, и на её лице вдруг появилось что-то похожее на страх. Быстрое, мелькнувшее и тут же погасшее.
— Что ты хочешь услышать, Миша? — её голос дрогнул. Впервые за весь разговор. — Что да, это мой любовник? Что мы уже год встречаемся? Тебе будет от этого легче?
— Правду, — прошептал я. — Я хочу правды.
— Правда в том, — сказала она, и слёзы наконец блеснули у неё на глазах, но я не мог понять, от злости ли, от жалости к себе или от чего-то ещё, — что нам плохо. Очень плохо. И уже давно. И этот твой «начальник в метро» — просто повод, который ты ждал, чтобы слить на меня всю свою злость, всю усталость! А про себя, про то, как ты сам отдалился, как ты закрылся в своей скорлупе, ты думать не хочешь!
Она встала, отодвинув стул с грохотом.
— Подумай об этом. А я… Я ухожу к маме на дачу. На неделю. Нам обоим нужно остыть. Решить, что делать дальше. С нашим… этим. — она махнула рукой, включая в этот жест и кухню, и квартиру, и наши с ней восемь лет.
И ушла. Прошла в спальню. Через десять минут вышла с маленькой сумкой. Прошла мимо меня, не глядя. Я слышал, как она что-то говорит матери в прихожей, тихий, ворчливый ответ Светланы Петровны. Потом хлопнула входная дверь.
Я остался сидеть на кухне, в гробовой тишине, которая теперь была нарушена только тиканьем часов. Она ушла. Она не призналась. Она всё обернула против меня. Я чувствовал себя униженным, обманутым и абсолютно растерянным. Кто здесь прав? Кто виноват? Она мастерски сыграла на моих слабостях, на моих чувствах вины. Но так ли это было? Может, она и вправду просто ехала с начальником? Может, моя ревность и паранойя окончательно добили наши отношения?
Я не знал. Я ничего не знал. И от этой неопределенности было хуже всего. Но в её уходе было что-то… слишком удобное. Слишком вовремя. Уйти к маме на дачу. Оставить меня одного. Чтобы я «подумал». А что, если она уходит не одна?
Эта мысль вонзилась в мозг, как раскалённая спица. Что, если это алиби? Что, если «дача у мамы» — это прикрытие для чего-то другого? Для встреч с тем самым Сергеем Викторовичем, который, как выяснилось, не сухой бухгалтер, а вполне себе представительный мужчина?
Я вскочил, начал метаться по кухне. Нет. Нет, я не могу так думать. Это уже клиника. Но Андрей говорил: «Факты». Фактов у меня не было. Только догадки, боль и это ёкающее под ложечкой чувство, что меня водят за нос.
Я подошёл к окну. Наша машина, старенькая иномарка, стояла на месте. Значит, она уехала на такси или… на чьей-то машине. Неважно. Важно то, что я остался один в этой квартире, которая внезапно стала чужой. В этом доме, где всё напоминало о провале. О провале под названием «семейная жизнь».
И тут мой взгляд упал на её ноутбук. Старый, потрёпанный, он лежал на тумбочке в гостиной. Она забыла его. Или не забыла, а посчитала, что там нет ничего, что могло бы меня заинтересовать. У нас никогда не было секретов от техники. Пароли знали друг друга. Вернее, знали раньше. А сейчас?
Сердце заколотилось с новой силой. Это был шанс. Шанс получить те самые факты. Подойти и включить. Проверить переписку, историю браузера. Это было низко. Подло. Но я был на грани. Я должен был знать.
Я медленно подошёл к тумбочке. Положил руку на крышку ноутбука. Она была прохладной. Я не был уверен, что готов к тому, что могу там найти. Но ещё меньше я был готов жить в этой липкой, удушающей неизвестности. Я открыл крышку и нажал кнопку питания.
Экран загорелся, попросил пароль. Я машинально ввёл дату нашего свадьбы. Неверный пароль. Попробовал её день рождения. Снова ошибка. Руки вспотели. Она сменила пароль. Это уже было показательно. Раньше он был общим, простым, как и всё у нас — для удобства. А теперь… Теперь появилась граница. Личная территория. Я сел на диван, уставившись на мерцающий экран. Что я делаю? Роюсь в вещах жены, как шпион. Но остановиться уже не мог. Адреналин и обида перевешивали стыд.
Вспомнил, как-то она упоминала, что новый пароль — комбинация имён наших родителей. Отчаяние — плохой советчик, но иногда единственный. Ввёл имена: её мама Светлана, мой отец Александр. Не подошло. Поменял местами. Экран дрогнул и открылся, показав рабочий стол с фотографией нашего путешествия в Крым. У нас там ещё были счастливые лица. Меня резко передёрнуло от боли. Я почти пожалел, что вошёл.
Первым делом открыл браузер. История была очищена. Не полностью, но последние несколько дней — чисто. Тревожный звоночек. Зашёл в почту. Рабочую — пароль не знал. Личную — та была открыта. Писем ничего не значащих: рассылки, уведомления из соцсетей. Ничего от незнакомых мужчин. Я уже начал чувствовать себя паршивым подлецом и полным идиотом, когда заметил папку «Черновики». Обычно там хранила списки покупок или наброски писем. Я кликнул.
И замер. Там был один черновик. Без адресата. Текст, обрывающийся на полуслове.
«Серёж, я не знаю, как дальше быть. Он что-то заподозрил. Видел нас в метро. Устроил сцену. Придётся уехать на дачу, чтобы…»
На этом всё обрывалось. Сохранено три дня назад. Значит, после нашей встречи в метро. «Серёж». Не «Сергей Викторович». Серёж. И «чтобы»… Чтобы что? Чтобы продолжить? Чтобы встретиться? Ледяная волна прокатилась от макушки до пят. Так вот оно. Черновик. Не отправлен. Может, она передумала. Может, испугалась. Но факт был налицо. Она лгала. Это был не начальник. Это был Серёж. И она собиралась уехать к нему, используя мать и дачу как прикрытие.
Я откинулся на спинку дивана, закрыв лицо руками. Всё. Теперь я знал. И знание это не принесло облегчения, только новую, более острую боль. Она не просто изменила. Она планировала, обманывала, сочиняла легенды. И делала это спокойно, хладнокровно.Та Лена, которую я знал, немного нервная, добрая, уставшая, куда-то исчезла. Осталась вот эта чужая женщина, пишущая нежные письма какому-то Серёже и с лёгкостью подставляющая под удар наши восемь лет.
Гнев подступил комом к горлу. Чистый, бешеный, слепой гнев. Хотелось разбить этот ноутбук, крушить всё в квартире, кричать. Но я сидел тихо. Потому что вместе с гневом пришло и странное опустошение. Будто всё, за что можно было держаться, рухнуло, и я просто падал в тёмную шахту, не видя дна.
Зазвонил телефон. Андрей. Я посмотрел на экран, не решаясь взять трубку. Потом всё-таки взял.
— Ну? — спросил он.
— Она лжёт, — монотонно сказал я. — У неё есть кто-то. Серёжа. Я нашёл черновик письма.
На том конце повисла тяжёлая пауза.
— Чёрт… — выдохнул Андрей. — Что будешь делать?
— Не знаю. Она уехала к маме на дачу. Или не к маме.
— Собирайся и приезжай ко мне. Сейчас. Не оставайся там один.
Он был прав. Оставаться в этих стенах, пропитанных обманом, было невыносимо. Я выключил ноутбук, встал. Взгляд упал на фоторамку на полке — мы с Леной на фоне Эйфелевой башни, купленной на распродаже в «Ашане». Улыбающиеся, прижавшиеся друг к другу. Лицо. Я взял рамку и с силой швырнул её в стену. Стекло разлетелось с сухим треском, фотография смялась и упала на пол. Стало нисколько не легче. Только прибавилось стыда за эту детскую вспышку ярости.
Я собрал свой рюкзак, набросал вещей — самое необходимое. На прощание оглядел квартиру. Это был не дом. Это была декорация, за которой годами скрывалась пустота. Я вышел, громко хлопнув дверью, будто хотел этим звуком поставить точку.
У Андрея я молча выпил предложенный коньяк, потом ещё. Рассказал про черновик. Он слушал, не перебивая, мрачно кивая.
— Значит, всё. Точка, — констатировал он, когда я закончил. — Дальше только развод.
— А если… — я начал и замялся. — А если она вернётся? Раскается? Скажет, что это ошибка, что она запуталась?
— Ты ей поверишь? — спросил Андрей просто.
Я долго молчал, глядя на золотистую жидкость в стакане.
— Нет, — наконец признался я. — Не поверю. Доверие сломано. Как стекло в той рамке — можно собрать осколки, но трещины будут везде. И поранишься обязательно.
— Вот и ответ.
Но ответ был только логический. Эмоционально я был разорван на части.Одна часть, униженный, обманутый муж, требовала немедленного разрыва, скандала, мести.Другая, тот человек, который когда-то любил Лену больше жизни, цеплялся за призраки прошлого, шептал: «а вдруг». А третья, самая подлая, спрашивала: «А что, если ты сам во всём виноват? Что если твоя отстранённость, твоё бегство в работу и твоё бессилие перед её матерью и толкнули её в объятия этого… Серёжи?»
Эти мысли грызли меня всю ночь. Я не спал, ворочаясь на диване, слушая, как за стеной храпит сосед. Утром я был похож на зомби. Андрей, увидев меня, просто свистнул.
— Тебя надо в кунсткамеру. Иди умойся. Поедем.
— Куда?
— На работу. Или ты думал, что из-за личной драмы мир остановился? Дела ждут. Деньги не пахнут, а зарабатывать их надо.
Он силой выдернул меня из состояния ступора. Мы поехали на объект — ремонтировали квартиру в новостройке. Физическая работа, запах краски, стук перфоратора — всё это было лекарством. Я забивал себя действием, чтобы не думать. К обеду усталость была приятной, почти животной. Мы сели на коробки с плиткой, ели принесённые из ларька чебуреки. И тут Андрей сказал:
— Кстати, звонила твоя теща.
У меня внутри всё съёжилось.
— И?
— И спрашивала, где ты. Говорила, что Лена на даче, одной ей тяжело, пусть муж приезжает, помогает. Что-то про баню там, про дрова…
Я расхохотался. Горько, истерично.
— Баня? Дрова? Серьёзно? У неё там, наверное, Серёжа дрова колет, а я, дурак, должен приехать и помешать?
— Я так и понял, — хмыкнул Андрей. — Сказал, что ты в отъезде по работе. На неделю как минимум. Она начала возмущаться, я трубку бросил.
Представление было комичным и одновременно мерзким. Светлана Петровна, конечно, была в курсе. Наверняка она даже одобряла. Всегда считала меня неподходящей партией для своей дочки. Теперь, когда появился «успешный Серёжа», она, наверное, ликовала. Эта мысль довершала картину унижения. Я был не просто рогонцем. Я был дураком, над которым смеялись две самые близкие женщины.
Прошла неделя. Лена не звонила. Я тоже не звонил. Мы замерли в состоянии хрупкого, злого перемирия. Я жил у Андрея, работал с утра до ночи, пытаясь загнать боль в самый дальний угол. Не получалось. Она вылезала по ночам, в моменты тишины, в запахе её духов, который вдруг чудился на улице. Всё вокруг напоминало о провале.
Как-то вечером, возвращаясь с объекта, я увидел в витрине цветочного магазина огромные белые хризантемы. Лена их обожала. Раньше я часто покупал ей такие, просто так. Мелочь, а ей было приятно. Когда я перестал это делать? Не помню. Слился с общим фоном пренебрежения. Может, именно с таких мелочей всё и началось? Не с громких ссор, а с тихого, ежедневного обесценивания друг друга.
Я стоял у витрины, и меня накрыло такой волной тоски по тому, что мы потеряли, что я едва удержался на ногах. Не по Лене, которая пишет письма Серёже. А по той Лене, которая смеялась над моими глупыми шутками, которая ждала меня с работы, которая верила, что у нас всё получится. Та Лена, похоже, умерла. Или её никогда и не было? Может, я выдумал её, как выдумываешь идеал, чтобы не видеть реального человека со своими слабостями и потребностями?
На десятый день моего изгнания раздался звонок. Не Лена. Незнакомый номер. Я ответил с предчувствием чего-то плохого.
— Алло?
— Михаил? — женский голос, незнакомый, напряжённый. — Это Ирина, коллега Лены. Мы… нам нужно встретиться. Поговорить. Срочно.
Коллега Лены. Сердце упало. Что ещё? Новости о её романе с Сергеем Викторовичем, которые теперь уже обсуждает весь офис?
— О чём? — спросил я глухо.
— Не по телефону. Это важно. Для вас обоих. Можете сегодня? В кафе на площади, знаете, «У Марго»?
Я согласился. Любопытство и страх гнали меня туда. Что она могла знать? Что могла сказать такого, что не знаю я?
Кафе было полупустым. Я узнал Ирину сразу — Лена показывала её фото, они иногда вместе ходили на обед. Женщина лет сорока, строгая, с умными, усталыми глазами. Она уже сидела за столиком, перед ней стоял недопитый капучино.
— Михаил, спасибо, что пришли, — сказала она, не протягивая руки. — Извините за таинственность. Но Лена… она сейчас не в адеквате. И я не могу молчать.
Я сел, заказал эспрессо. Руки были ледяными.
— В чём дело?
— Дело в Сергее Викторовиче, — выпалила она, понизив голос. — Ваша жена сказала вам, что он её начальник?
— Сказала.
— И это правда. Но это не вся правда.
Я стиснул челюсти, готовясь к худшему.
— Они не любовники, — тихо сказала Ирина. Я поднял на неё глаза, не веря. — Они… он её психолог. Вернее, был. Неофициально.
Мир вокруг снова поплыл. Психолог?
— Что?
— Последние полтора года Лена была на грани срыва, — быстро заговорила Ирина, словно боялась, что её прервут. — Она жаловалась на депрессию, на панические атаки. Но к врачу идти боялась — говорила, вы не поймёте, сочтёте слабой, ещё больше будете презирать. А Сергей Викторович… У него образование психологическое, он когда-то практиковал. Он видел её состояние и предложил помощь. Как дружескую. Они иногда встречались после работы, просто поговорить. Он её поддерживал. В метро вы, видимо, видели одну из таких «сеансов».
Я сидел, оглушённый, пытаясь переварить эту информацию. Психолог? Дружеская поддержка? Но черновик… «Серёж, я не знаю, как дальше быть»…
— А почему «Серёж»? — спросил я хрипло. — Почему такое фамильярное обращение? И почему она писала ему, что я что-то заподозрил?
— Потому что она ему доверяла как другу, — настойчиво сказала Ирина. — А вы… простите, вы были частью проблемы, Михаил. Она не могла говорить с вами. Вы либо уставший, либо раздражённый, либо просто физически отсутствовали. А её мать… та только усугубляла всё. Лена была в ловушке. И Сергей Викторович стал для неё соломинкой. Да, это было ошибкой — скрывать. Но она боялась. Боялась вашей реакции, осуждения. А когда вы увидели их вместе и устроили сцену, она испугалась ещё больше. Уехала на дачу, чтобы прийти в себя. А он, кстати, улетел в командировку в Питер на две недели. Так что ваши подозрения насчёт романа… они беспочвенны.
Всё смешалось в голове. Правда? Ложь? Хитроумная легенда, которую они вместе придумали? Но зачем Ирине, обычной коллеге, врать мне? Какая ей выгода?
— Почему вы мне всё это говорите? — спросил я.
— Потому что вижу, как она мучается. Она вас любит, Михаил. Но она в глубокой яме. И вы, вместо того чтобы протянуть руку, обвинили её в самом страшном. А она, дура, из гордости и страха не может объясниться. Это порочный круг. И если его не разорвать, вы потеряете друг друга. По-настоящему.
Она встала, оставив деньги за кофе на столе.
— Подумайте. И если решите поговорить… делайте это без обвинений. Ей и так тяжело. Просто выслушайте.
И ушла. А я остался один со своей новой, ещё более запутанной правдой. Не измена. Депрессия. Скрытая помощь психолога. Моё отдаление. Её страх. Мать. Всё сплелось в один тугой узел, где виноватых было много, а простых решений не было вовсе.
Я долго сидел в кафе, пока официант не начал бросать на меня нетерпеливые взгляды. Потом вышел на холодную улицу. Шёл пешком до квартиры Андрея, не чувствуя ни ног, ни холода. В голове проносились обрывки воспоминаний. Её бессонные ночи, которые я списывал на усталость. Её внезапную плаксивость. Её просьбы «просто обнять», на которые я часто отмахивался, потому что был занят или уставший. Я видел только поверхность — раздражённую, холодную жену. А что было под ней? Боль? Отчаяние? И вместо помощи я подлил масла в огонь своей подозрительностью.
Вернувшись, я рассказал всё Андрею. Он слушал, нахмурившись.
— Может, и правда, — сказал он наконец. — А может, красивая сказка. Проверить можно только одним способом.
— Каким?
— Поехать на дачу. Поговорить. Посмотреть ей в глаза. Без скандала. Как советовала та женщина. Просто выслушать.
Я боялся. Боялся увидеть в её глазах ложь. Боялся увидеть правду, которая сделает виноватым меня. Но больше всего я боялся ничего не делать. Просто ждать, пока наша жизнь тихо рассыплется в пыль.
На следующий день я взял машину Андрея и поехал. Дача была в ста километрах от города, старый родительский дом Светланы Петровны. Дорога заняла два часа. Я ехал, не включая музыку, в тишине, готовясь к худшему.
Дом выглядел заброшенным. Окна первого этажа были темны, только на веранде тускло горел свет. Я заглушил двигатель, вышел. Воздух был колючим, пахло дымом и прелой листвой. Подошёл к калитке. Она была не заперта.
Во дворе, у сложенных в поленницу дров, сидела Лена. Одна. Закутанная в огромный, не по размеру, пуховик. В руках у неё был телефон, но она не смотрела в него, а просто смотрела куда-то в темноту сада. Лицо в свете, падающем с веранды, было бледным, осунувшимся. Она выглядела не как женщина, приехавшая на свидание, а как затравленный зверёк.
Услышав шаги, она вздрогнула и подняла голову. Увидев меня, не удивилась. Словно ждала. Только глаза её расширились, наполнились страхом и какой-то бездонной усталостью.
— Приехал, — тихо сказала она. — Колоть дрова?
Я подошёл ближе, остановился в паре метров от неё. Не знал, с чего начать.
— Я говорил с Ириной, — выдохнул я.
Она закрыла глаза, будто от удара. Потом кивнула.
— Значит, знаешь.
— Знаю то, что она мне сказала. Хочу услышать то, что скажешь ты.
Она долго молчала, глядя на свои руки.
— Сергей Викторович — не мой любовник, — начала она тихо, монотонно. — Он… пытался помочь. Мне было очень плохо, Миша. Казалось, я задыхаюсь. От тебя, от мамы, от этой квартиры, от самой себя. Я ненавидела себя за свою слабость. А говорить тебе… ты и сам был как натянутая струна. Я боялась, что сорвёшься. Что уйдёшь. Или, что ещё хуже, останешься из чувства долга. А мне было нужно… просто чтобы кто-то выслушал. Без советов. Без раздражения. Он выслушивал. Это всё.
— А письмо? «Серёж, я не знаю, как дальше быть»?
Она горько усмехнулась.
— Черновик. Я его не отправляла. Писала, чтобы самой разобраться в мыслях. Обращалась к нему как к другу, которого, как мне казалось, я теряю из-за твоей ревности. Потому что после твоего скандала он сказал, что больше не может быть моим «костылём». Что это неправильно. Что мне нужно решать проблемы с тобой, а не бежать от них.
В её словах звенела такая безысходная правда, что мои последние подозрения рассыпались. Это не была игра. Она действительно страдала. И я, её муж, был слеп и глух.
— Почему ты ничего не сказала? — прошептал я, и голос мой сломался. — Почему не крикнула, не заставила меня услышать?
— А ты бы услышал? — она посмотрела на меня, и в её глазах стояли слёзы. — Ты бы услышал, или начал бы читать лекцию о том, что у всех проблемы, что надо взять себя в руки? Ты был далеко, Миша. Даже когда был рядом.
Она была права. Я стоял перед ней, чувствуя себя ничтожеством. Я видел измену там, где была просьба о помощи. Я готовился к войне, когда нужно было просто обнять.
— А что теперь? — спросил я, не в силах выдержать её взгляд.
— Не знаю, — она обхватила себя руками, будто замёрзла. — Мама внутри, спит. Она рада, что ты приехал. Говорит, «наконец-то муж появился, дров наколет». Она так и не поняла, что между нами что-то не так. Для неё всё просто: жена, муж, дом. А то, что внутри всё выжжено…
Она замолчала. Тишину нарушал только далёкий лай собак в деревне.
— Я не хочу развода, — вдруг сказал я. Слова вырвались сами, без обдумывания. — Но я не знаю, как это исправить. Я… я не знаю, как снова стать тем, кому ты могла бы довериться.
Она подняла на меня глаза. В них не было надежды. Только бесконечная усталость и смирение.
— Мне тоже страшно, — призналась она. — Страшно вернуться в ту квартиру, в тот круг. К маминым упрёкам, к твоему молчанию, к моим паническим атакам в ванной в четыре утра. Я не знаю, есть ли у нас силы всё это пережить. Даже если мы оба этого хотим.
Мы стояли друг напротив друга в холодном осеннем дворе, два измученных, напуганных человека. Между нами не было ни гнева, ни ненависти. Была только огромная, непролазная стена из обид, непонимания, упущенных возможностей и боли. И чёртова баня с дровами, которые нужно было колоть.
— Давай… давай просто переночуем, — предложил я неуверенно. — Завтра… завтра подумаем. Вместе.
Она медленно кивнула.
— Ладно. Иди в дом, там печка растоплена. Я… я ещё немного посижу.
Я не стал настаивать. Прошёл мимо неё, почувствовав запах её шампуня — тот самый, знакомый. И от этой простой детали сжалось сердце. Я зашёл в дом. В маленькой гостиной действительно топилась печь, пахло дымом и яблоками. На диване, укрывшись пледом, храпела Светлана Петровна. На столе стоял недопитый чай и тарелка с печеньем. Быт. Проклятый, привычный, удушающий быт.
Я сел в кресло напротив печки и смотрел на огонь в топке. Всё, во что я верил, рухнуло. Но на руинах не оказалось ни победителей, ни правых. Были только двое людей, которые когда-то любили друг друга, а теперь не знали, как даже разговаривать. И третья, которая спала на диване, не ведая, что её дочь и зять находятся в одном шаге от пропасти.
Лена вошла через полчаса. Сняла пуховик, села на другой конец дивана, аккуратно, чтобы не разбудить мать. Мы молчали. Говорить было не о чем. Или, наоборот, слишком много. Но слова застряли где-то глубоко, обожжённые недоверием и страхом.
Так мы и просидели до утра. Не спали. Не разговаривали. Просто были в одной комнате, разделённые немногими метрами и целой жизнью невысказанного. А за окном медленно светало, и начинали петь первые птицы. Новый день. Который не обещал ничего хорошего, но хотя бы начинался. И в этой тихой, серой точке замерло всё: и наша прошлая жизнь, и неясное, пугающее будущее. Без громких финалов, без моралей. Просто жизнь, которая продолжается, даже когда кажется, что ей давно пора кончиться.
Дорогие читатели! 👍 Лайк, если история зацепила!
Что бы вы сделали на моём месте? Расскажите в комментариях 👇
Завтра новая история в ДЗЕН — заходите и подписывайтесь!