Я пришёл домой раньше, часов в шесть. Не запланировано. Просто проект сдали досрочно, и шеф, редкая птица, махнул рукой: «Идите, мужики, отмечайте». Мы не пошли отмечать. Я просто сел в машину и поехал. В голове стоял тот приятный гул пустоты, когда всё сделал и можно, наконец, ни о чём не думать. Купил по дороге дорогого красного вина, которое Алёна любила. Просто так. Без повода.
Дверь открыл своим ключом. В прихожей пахло… нет, не готовкой. И не её духами. Чем-то чужим. Кисловатым потом и каким-то дешёвым одеколоном. Я замер, сумку с вином поставил на пол.
— Алён? — крикнул я.
Из спальни донесся звук — быстрый, суетливый шорох. И тишина.
Странность номер один: её сумка, большая кожанная, валялась на полу у вешалки, а не на своём месте на полке. Брошена как попало.
Я снял туфли, прошёл в гостиную. На диване лежал мой старый журнал про рыбалку. Раскрытый. Я его уже месяца три не брал в руки. Странность два. Тихо подошёл к спальне. Дверь была приоткрыта сантиметра на три. Я толкнул её.
И всё увидел.
Он сидел на краю нашей кровати, спина голая, в поту, торопливо натягивал носки. Алёна стояла у шкафа, закутанная в мой халат, который я вешал всегда слева. Её лицо было белым, как стена. В воздухе висел тот самый чужой запах, густой и тяжёлый.
— Серёж… — начала она.
Но я смотрел не на неё. Я смотрел на него. Парень, лет двадцати пяти, мальчик, щёки розовые, отдышка. Встретил мой взгляд и тут же отвел глаза, уткнулся в свои кроссовки.
— Ты кто? — спросил я тихо. Голос не слушался, был чужим.
Он что-то пробормотал, типа «извините» и «мы всё объясним». Но я уже не слушал. Я смотрел на Алёну.
— Выйди, — сказал я ему. Не кричал. Просто констатация. — Выйди сейчас же.
Он вскочил, подхватил свою футболку, рванул из спальни. Я слышал, как он запинается о сумку в прихожей, как скрипит дверь. Потом хлопок. Он сбежал.
Мы остались вдвоём. Тишина гудела в ушах. Алёна обхватила себя руками, губы у неё тряслись.
— Это… это не то, что ты думаешь, — выпалила она.
Я рассмеялся. Коротко, сухо. Блин, ну вот. Классика.
— А что я думаю? Что ты тут с голым пацаном в моей постели обсуждала погоду?
— Он просто… мы работаем вместе. Проект один. Зашли обсудить, и… всё вышло случайно. Один раз. Первый и последний, клянусь!
Я молчал. Смотрел на скомканные простыни. На две подушки, сдвинутые вместе. Случайно. Проект. Господи.
Странность номер три. На её тумбочке лежала не её книга, а какая-то мужская, про бизнес-тренинги. И стоял стакан с водой. Один.
— Сколько? — спросил я.
— Что?
— Не делай из меня идиота, Алёна. Сколько времени это длится?
Она опустила голову. Волосы упали на лицо.
— Месяц… Ну, два… Серёжа, послушай…
Меня вдруг вывернуло. Я развернулся и вышел из спальни. Прошёл на кухню. Увидел бутылку вина на столе. Мою, купленную сегодня. Я её не сюда ставил. Значит, она уже была здесь, на кухне, пока он… Нет. Думать об этом было невыносимо. Я открыл шкаф, достал стакан, налил воды из-под крана. Рука не дрожала, к удивлению. Я был спокоен. Слишком спокоен.
Она вышла за мной, уже в своей домашней кофте.
— Давай поговорим. Нормально. Ты же мужчина взрослый. Такое бывает. В семьях. Кризисы.
Я поставил стакан.
— Упакуй ему его книжку. И стакан свой забери. Чтобы ничего чужого не осталось.
— Сергей!
— Сейчас сделай! — голос сорвался впервые. Хриплый, звериный.
Она вздрогнула и поплелась обратно в спальню.
Я сел на стул, уткнулся ладонями в глаза. В голове пронеслось: а где Сашка? Сын. Слава богу, у мамы моей, на даче, до выходных. Слава богу. Боже, слава богу…
Она вернулась, поставила книгу и стакан на стол.
— Всё.
— Всё? — я поднял на неё глаза. — Это всё, что ты можешь сказать? «Всё»?
— Что ты хочешь услышать? Что я виновата? Виновата! Очень виновата! Я унижаюсь, я прошу прощения. Но давай не будем рушить всё из-за одной ошибки. У нас семья. Десять лет вместе. Сашка. Квартира, машина, дача… Всю жизнь строили.
Она говорила о вещах. О скрепах. О билетах в театр, купленных на следующую неделю. Её слова бились о какую-то стеклянную стену во мне, не долетая.
— Я поеду к маме, — сказал я вставая.
— Нет! Не уезжай! Уезжай ты, — она вдруг загорелась этой мыслью. — Да, уезжай на дачу, к сыну. Проветришься, подумаешь. А я тут… я тут приберу всё. Выброшу. Стирку сделаю. Всё будет как было. Обещаю.
«Как было». Я посмотрел на неё. На знакомое, любимое лицо, которое сейчас казалось маской незнакомки. Как было? Никогда уже не будет.
— Ладно, — хрипло согласился я. Не потому что поверил. Просто нужно было выбраться отсюда. Сейчас же. — Ладно. Уеду.
Она выдохнула, её плечи опали. Она приняла это за шаг к примирению. Подошла, попыталась обнять. Я сковался, стал как деревянный. Она почувствовала, отстранилась.
— Позвони, когда доедешь, — тихо сказала она.
Я кивнул, собрал наскоро сумку с самым необходимым. В прихожей, обходя её валяющуюся сумку, наступил на что-то твёрдое. Отодвинул ногой. Чужой брелок для ключей, дешёвенький, в виде логотипа какой-то фирмы. Я пнул его под вешалку. Пусть валяется.
Дорога до дачи заняла три часа. Я ехал в полной тишине, не включая даже радио. В голове крутилась одна и та же плёнка: её лицо, когда я открыл дверь. Её испуг. Её слова. «Одна ошибка». Нет, думал я. Ошибка — это когда сдачу неправильно дали. Или документ не тот подписал. А это… это был выбор. Осознанный и подлый.
Мама, конечно, всё поняла с первого взгляда.
— Поставишь чайник, — сказала она, не спрашивая ни о чём. — Сашка спит уже.
Мы сидели на кухне, пили чай. Я молчал. Она молчала. Потом спросила:
— Надолго?
— Не знаю, мам. Вообще не знаю ничего.
Она вздохнула, положила свою сухую, тёплую руку поверх моей.
— Решай. Только решай не сгоряча. И помни про внука.
Про Сашку я помнил. Каждая мысль упиралась в него. Его смех, его «пап, поиграй», его доверчивые глаза. Как сказать? Как жить? Разрушить его мир ради своей гордости? Или сгнить изнутри, живя в том доме, где на твоей постели…
— Переночуй, — сказала мама. — Утро вечера мудренее.
Но утро не принесло мудрости. Принесло звонок от Алёны.
— Серёж… Привет. Как ты?
— Нормально.
— Послушай… Мне нужно тебе кое-что сказать. Важное. Но не по телефону. Приезжай, пожалуйста. Давай встретимся в городе, в кафе. На нейтральной территории.
Голос у неё был странный. Напряжённый, но не из-за вчерашнего. Из-за чего-то нового.
— О чём?
— Приезжай, пожалуйста. Очень прошу. Это… это касается будущего.
Я согласился. Какое-то чёрное предчувствие скреблось под сердцем.
Мы встретились в небольшом кафе на окраине, где нас никто не знал. Она уже сидела за столиком у окна, теребила салфетку. Выглядела уставшей, но… собранной. Как перед важным разговором, к которому готовилась.
— Заказала тебе кофе, — сказала она.
— Спасибо.
Помолчали. Кофе был слишком горячим.
— Ну? — спросил я.
Она глубоко вдохнула, посмотрела мне прямо в глаза.
— Я беременна.
Мир не остановился. Он просто съежился до размеров этой липкой от пролитого сиропа столешницы. Звуки кафе стали приглушёнными, будто из-под воды.
— Что?
— Беременна. Четыре недели. Я… я только сегодня утром подтвердила у врача.
Я отпил глоток обжигающего кофе. Боль была реальной, она немного вернула меня в тело.
— Поздравляю, — выдавил я. — Это… от него?
Она покраснела, кивнула, едва заметно.
— Серёж… понимаю, что это удар. Но посмотри на это с другой стороны. Это шанс. Для нас.
У меня в голове что-то щёлкнуло.
— Какой, прости, шанс?
— Шанс начать всё с чистого листа! — она наклонилась ко мне, глаза горели какой-то болезненной надеждой. — У нас будет ребёнок. Общий! Ну, формально… Но мы его воспитаем как своего. Он будет расти с Сашкой, они будут братьями. Это же… это же скрепит нашу семью! Мы преодолеем этот кризис, станем ещё крепче. Ты же всегда хотел дочку…
Я слушал этот бред и чувствовал, как холодею. Холодею изнутри.
— Ты предлагаешь мне, — говорю медленно, отчётливо, — воспитывать ребёнка, зачатого тобой от твоего любовника, в тот самый день, когда я вас застукал? И это, по-твоему, «скрепит»?
— Не говори так цинично! Это же жизнь! Маленькая, невинная жизнь! И она может нас спасти. Я всё порву с ним, навсегда, слово даю. Мы просто… мы просто сделаем вид, что это наш ребёнок. Все так делают!
— Все? — мой голос набрал громкости. За соседним столиком оглянулись. Я понизил тон. — Алёна, ты слышишь себя? Ты предлагаешь мне жить в лжи. Всю оставшуюся жизнь. И эту ложь растить, кормить, любить. А когда-нибудь, через годы, эта ложь задаст вопрос: «Папа, а почему у меня глаза другого цвета?»
Она побледнела.
— Сделаем тест ДНК, — вдруг выпалил я. Сами слова выскочили из какого-то тёмного угла сознания.
— Что?
— Тест на отцовство. Сразу после рождения. Чтобы я знал. Чтобы ты знала. Чтобы не было никаких «вдруг».
Её лицо исказилось.
— Ты не доверяешь мне?
— После вчерашнего? Ты серьёзно?
— Это унизительно! Это… это противно! Я не позволю тыкать в моего ребёнка иголками, чтобы доказать какую-то ерунду!
— Мою или не мою — это не ерунда! — я уже не сдерживался. — Это фундамент! Или ты боишься результата?
Она замолчала, сжала губы. В её глазах мелькнул тот самый расчёт, который я видел вчера в спальне. Страх разоблачения.
— Хорошо, — неожиданно сказала она тихо. — Сделаем. Если это единственный способ тебе поверить. Только… только после рождения. И ты никому ни слова. Ни маме, ни друзьям. Это наша семейная тайна.
Я смотрел на неё и понимал, что игра уже идёт. Другая игра. Не на чувства, а на шантаж, на время, на мою привязанность к Сашке. Она думала, что беременность — это козырь. Что я, как «взрослый мужчина», проглочу, смирюсь ради видимости семьи.
— Хорошо, — сказал я так же тихо. — После рождения. Тайна.
Я видел, как она внутренне торжествует. Решила, что выиграла время. Что за девять месяцев я «остыну», «привыкну», «прикиплю». Что рождение ребёнка, этот маленький комочек, всё изменит. Она не понимала одного. Холод внутри меня был уже не временным состоянием. Он становился материалом. Из которого отливается решение. Окончательное и бесповоротное.
Я заплатил за кофе и вышел, не оглядываясь. Нужно было думать. Не о ней. О себе. О сыне. И о том, как выжить в этой дикой, сюрреалистичной жизненной истории, которая теперь была моей реальностью.
Девять месяцев. Это как тюремный срок, только тюрьма — твоя собственная жизнь. Я вернулся в город, но не домой. Снял маленькую однокомнатную квартиру на окраине, бывшую общагу, пахнущую столетней пылью и отчаянием. Говорил Алёне, что нам нужно пожить отдельно, «чтобы всё обдумать без давления». Она согласилась — видимо, решила, что это часть её плана по моему «остыванию».
Я видел Сашку каждые выходные. Забирал его на целый день, иногда с ночёвкой в своей каморке. Сыну было семь, он чувствовал напряжение, но не понимал сути.
— Пап, а мама говорит, у нас будет малыш. Брат или сестра. Это правда?
— Правда, — отвечал я, собирая с ним конструктор.
— А почему ты теперь живёшь не с нами?
— Взрослые иногда так делают. Чтобы не ссориться при тебе.
Он кивал, недовольный, но принимал объяснение как данность. Каждая встреча с ним была одновременно спасением и пыткой. Я обнимал его, дышал запахом его волос, и внутри всё сжималось от боли. Как рассказать ему правду? Когда? И нужно ли вообще?
Встречался с ней раз в неделю, формально — «обсудить дела». Она заметно округлилась, ходила с какой-то новой, напыщенной важностью. Беременность её красила, делала мягче внешне. Но в глазах читалась та же тревога и тот же холодный расчёт.
— Ты присмотрел коляску? — спрашивала она за чаем на её кухне. Нашей бывшей кухне.
— Нет.
— Надо уже, хорошие разбирают. И кроватку. Я вот каталку присмотрела…
Она говорила о приданом, будто это был наш общий ребёнок. Я молча кивал, делал пометки в телефоне. Играл роль. Чтобы не спугнуть. Чтобы всё шло своим чередом к тому самому моменту истины — тесту.
Как-то раз позвонил старый друг, Костян. Мы с ним в армии вместе служили, потом жизнь раскидала, но раз в полгода созванивались. Чутьё у него собачье.
— Серега, ты как? Голос какой-то пустой.
— Да так… Заботы.
— Брось. Ты когда «заботы», ты ругаешься матом, а не молчишь. Вылезай, пропустим по пивку. Выговоришься.
Мы встретились в рюмочной у вокзала. Я не собирался ничего говорить, но после второй стопки (я пил коньяк, он — пиво) всё вылилось наружу. Без имён, без деталей, просто факты: застал, беременна, не моя, ждём родов, чтоб сделать тест.
Костян слушал, не перебивая. Его широкое, обветренное лицо стало каменным. Выслушав, долго молча крутил стакан.
— Ну ты и лох, братан, — наконец выдохнул он беззлобно.
— Спасибо, поддержи.
— Серьёзно. Она тебя в петлю ведёт, а ты покорно шею подставляешь. Этот тест… Ты думаешь, она его просто так допустит? Родит — и сразу «ой, малыша нельзя, он же крохотный, вы что, изверги!» Потом «ой, он часто болеет, нельзя стресс». Потом «ой, школа, переходный возраст». И понеслась. А ты будешь висеть на крючке, сомневаться каждый день, глядя на этого пацанёнка. Она тебя на этом крючке сгноит.
— Что предлагаешь? Украсть памперс после роддома? — я горько усмехнулся.
— Предлагаю не быть тряпкой. У тебя же свой ребёнок есть. Настоящий. Вот о нём и думай. Оформи всё юридически: развод, раздел, график встреч с Сашкой. Пока она в положении и уверена, что ты на крючке, — она сговорчивее будет. А после родов начнётся: «ах, я мать-одиночка с двумя малышами, судите его, судьи-люди!».
Он был груб, но прав. Его слова, как лезвие, разрезали ту паутину неопределённости, в которой я болтался все эти месяцы. Я боялся сделать шаг, чтобы не разрушить всё окончательно. А Костян говорил: оно уже разрушено. Осталось только отойти от обломков подальше.
— И брось эту хрень про «тайну», — добавил он, допивая пиво. — Тайна — это яма. Ты в неё провалишься, а сверху тебя ещё и придавят. Скажи своей маме. Хоть один человек должен знать правду и быть на твоей стороне.
Я послушался. Рассказал матери всё. От и до. Она плакала молча, потом долго мыла одну и ту же тарелку.
— Разводись, Сереженька, — сказала она наконец, не оборачиваясь. — Ради Саши. Ему нужен здоровый, цельный отец, а не загнанная тень. А этот… этот младенец… Бог ему судья. Но он не твой крест.
Решение созрело. Тихое, тяжёлое, как свинцовая плита. Я не стал ждать. Нашёл в интернете адрес лаборатории, которая делает ДНК-тесты, в том числе пренатальные, по крови матери. Это стоило как подержанный мотороллер. Я снял деньги со старого неприкосновенного счёта, копил когда-то на мечту — катер. Эх, катер…
Пришёл к Алёне, когда у неё был седьмой месяц. Живот был уже большой, она ходила, откинувшись назад.
— Нам нужно поговорить о тесте, — сказал я без предисловий.
Она насторожилась.
— О каком ещё тесте? Мы же договорились после родов.
— Технологии не стоят на месте. Сейчас можно сделать неинвазивный тест. По твоей крови. Безопасно для ребёнка. В любой день, начиная с девятой недели.
Её лицо вытянулось.
— Ты что, следил за мной? Выискивал?
— Я искал выход, — честно сказал я. — Я не могу ждать ещё два месяца. Я сойду с ума. Сделаем сейчас. Если ребёнок мой — мы будем решать, как жить дальше. Если нет — мы тоже будем решать. Но уже честно.
Она отшатнулась, будто я ударил её.
— Нет! Я не позволю! Это моя кровь, мой ребёнок! Ты не имеешь права распоряжаться!
— Имею, — мой голос был спокоен, и от этого спокойствия ей, видимо, стало ещё страшнее. — Потому что под сомнением моё отцовство. И моё будущее. Я уже записал нас на завтра. В десять утра.
— Я не пойду! — почти закричала она.
— Тогда я подаю на развод сразу. И в исковом указываю причину — твою измену и сомнения в отцовстве будущего ребёнка. Суд может назначить тест принудительно. Ты хочешь через суд? Со скандалом, чтобы все соседи знали?
Она села на стул, тяжело дыша. Смотрела на меня с ненавистью и страхом. Страх победил.
— Ты… ты ужасный человек. Я вынашиваю, мне стрессы нельзя…
— Алёна, перестань, — устало перебил я. — Давай без этого. Завтра в десять. Я за тобой заеду.
Она не ответила. Просто сидела, гладя живот круглыми, бесцельными движениями.
На следующий день она вышла из подъезда молча, мрачная, с опухшим от слёз лицом. Всю дорогу до лаборатории мы не разговаривали. В лаборатории было чисто, стерильно, пахло антисептиком. Консультант, милая девушка, всё объяснила: у матери берут кровь из вены, выделяют ДНК ребёнка, сравнивают с отцовским. Процедура стандартная. Мою пробу взяли с внутренней стороны щеки. Алёну повели в процедурный.
Когда она вышла, на сгибе локтя у неё был кусочек пластыря. Она избегала моего взгляда.
— Когда результат? — спросила я у девушки.
— Через семь-десять рабочих дней. Пришлём на электронную почту, указанную в договоре.
Мы вышли. На улице был противный мокрый снег.
— Довезу? — спросил я.
— Нет, — бросила она, не глядя, и пошла к остановке, плотнее закутываясь в пуховик, который уже с трудом сходился на животе.
Эти десять дней были самыми долгими в моей жизни. Я не мог работать, не мог есть, плохо спал. В голове крутились два варианта. Один — чудо. Другой — приговор. Я почти молился на чудо, хотя понимал, что это мазохизм. Даже если чудо случится… Как забыть тот день? Ту сумку на полу в прихожей? Её испуг? Никак. Чудо бы ничего не исправило. Оно бы только всё усложнило.
На восьмой день, поздно вечером, пришло письмо. Тема: «Результаты генетической экспертизы». Сердце заколотилось где-то в горле. Я открыл.
Много непонятных графиков, таблиц, терминов. И в самом конце, жирным шрифтом:
«В результате проведённого генетического исследования биологического материала исключена вероятность отцовства Сергея Петровича В. в отношении плода. Вероятность отцовства: 0%.»
Вот и всё. Никакого чуда. Просто холодные цифры: ноль. Ноль процентов. Ноль надежды. Ноль будущего с ней. Ноль отцовства по отношению к этому ещё не рождённому человеку.
Я ждал, что нахлынет боль, ярость, отчаяние. Но пришло странное, леденящее спокойствие.Как будто я долго тащил на спине огромный, невероятно тяжёлый мешок, а теперь его разрезали, и содержимое, камни, грязь, битое стекло, высыпалось к моим ногам. Спина была пуста. И свободна.
Я посмотрел на время. Половина первого ночи. Я набрал её номер. Она ответила не сразу, сонным голосом.
— Алё? Что случилось?
— Результат пришёл, — сказал я ровно.
На том конце воцарилась мёртвая тишина. Потом прерывистый вдох.
— И…?
— Ноль процентов. Ребёнок не мой.
Она начала плакать. Тихими, всхлипывающими рыданиями.
— Серёжа… прости… я не хотела… что теперь делать?..
— Теперь, — перебил я её, и мой голос прозвучал чужо и твёрдо, — мы начинаем оформлять развод. Завтра мой юрист пришлет тебе проект соглашения. Относительно Сашки — я буду добиваться совместной опеки. Квартиру продадим, деньги пополам. Всё, что куплено на мои средства за последний год, я заберу. Ты свободна строить свою жизнь с кем захочешь. Со мной всё кончено.
— Ты не можешь просто так! У нас же семья! Я скоро рожу! Я одна с двумя детьми!
— Один из этих детей — мой, и я буду о нём заботиться. Второй — твой и его отца. Пусть он теперь подключается, — я сделал паузу. — И Алёна… Не пытайся настраивать Сашку против меня. Не пытайся шантажировать. Если попробуешь — заберу его через суд, используя результаты этого теста и все остальные доказательства твоего «кризиса». Понятно?
Она не ответила. Только всхлипывала в трубку.
— Завтра будут документы, — повторил я и положил трубку.
Я сел в темноте у окна, смотрел на редкие огни во дворе. Не было ни злости, ни жалости. Была огромная, всепоглощающая усталость и… облегчение. Дальше будет сложно. Битва за сына, раздел имущества, тягостные разговоры. Но это будет честная битва. На чистом, пусть и разорённом, поле. Без лжи. Без подмен. Без этой вечной, точащей душу неуверенности.
Я достал телефон, нашёл в чате с Костяном последнее его сообщение: «Чё как, братан, жив ещё?». Написал коротко: «Жив. Результат — ноль. Начинаю войну». Через минуту пришёл ответ: «Держись. Заезжай завтра, обсудим стратегию. И коньяк свой привези, прошлый был говно».
Я усмехнулся в темноте. Первая за долгое время настоящая, не кривая улыбка. Было страшно. Было непонятно. Но впервые за много месяцев я чувствовал — я снова дышу полной грудью. Не тем спёртым, пропитанным чужим запахом воздухом из спальни, а холодным, колким, чистым воздухом свободы. Какой бы горькой она ни была.
Война, как и предсказывал Костян, оказалась грязной и изматывающей. Как только пришли документы на развод, Алёна из подавленной и плачущей превратилась в фурию. Видимо, поняла, что крючок не сработал, и теперь играет в другую игру — «мать-одиночка против коварного дезертира».
Её сообщения сыпались градом: то слезливые («Как ты можешь бросать меня в таком состоянии?»), то угрожающие («Увидишь сына только через суд!»), то пытающиеся давить на жалость через Сашку («Он плачет, спрашивает, почему папа нас не любит»). Я не поддавался. Отвечал коротко, через юриста, и всё общение по Сашке перевёл в родительский чат, где каждое слово было на виду.
Сашка… вот это было самое тяжёлое. Он замкнулся. На наших встречах молчал, играл вяло, а однажды, когда я вёз его на каток, вдруг спросил:
— Пап, мама говорит, ты уходишь от нас потому, что не хочешь маленького. Это правда?
В горле встал ком. Чёрт. Она уже начала. Обернувшись на него на красном свете, я сказал максимально честно, как для семилетнего:
— Сынок, я от тебя никогда не уйду. Ты — мой сын, навсегда. А малыш… он будет мамин. У него, возможно, будет свой папа. Но это не отменяет того, что я твой папа. Мы с тобой будем видеться так же часто. Я тебя не бросаю. Никогда.
Он смотрел на меня большими, серьёзными глазами, потом кивнул и уткнулся в телефон. Не уверен, что поверил до конца. Нужно было время.
Тем временем родился тот самый ребёнок. Мальчик. Алёна прислала в общий чат фото — крошечный, красный, в голубой шапочке. Никакого комментария. Я не отреагировал. Позже узнал от общей знакомой, что «тот парень» появился в роддоме, принёс цветы, но, кажется, дальше визитов дело не пошло. Слишком серьёзно оказалось. Игрушка наскучила, когда она перестала быть просто забавой и потребовала ответственности.
Финальная конференция у мирового судьи была назначена через три месяца после родов. Алёна пришла с адвокатом — хмурой дамой в строгом костюме. Сама она выглядела уставшей, но собранной. Я — с Костяном, который вёл себя как тигр в клетке, готовый прыгнуть на защиту.
Обсуждали график встреч с сыном. Её адвокат начала с претензий: «Мой клиент считает, что учитывая новорождённого ребёнка и психологическое состояние, отец должен видеться со старшим сыном только в её присутствии и не более двух часов в неделю».
Мой юрист, спокойный мужчина лет пятидесяти, лишь поднял бровь.
— У нас есть заключение психолога, с которым господин Волков консультировался вместе с сыном. Заключение гласит, что для ребёнка важен стабильный, длительный контакт с отцом без излишнего давления. Предлагаем стандартную схему: каждые вторые выходные с ночёвкой, плюс один будний вечер в неделю.
Началась торговля. Алёна внезапно встряла в диалог, глядя прямо на меня:
— Он же не сможет один! У него же режим, уроки! И… и он может плохо повлиять на него своими разговорами!
— Какими разговорами? — спросил я тихо.
— Ну… настраивать против меня. Против братика.
Судья, женщина с усталым лицом, посмотрела на меня.
— Господин Волков?
— Я никогда не буду говорить с сыном плохо о его матери, — сказал я чётко. Каждое слово было выверено. — Это неприемлемо. Но я также не буду врать ему. Если он спросит — отвечу правду, соответствующую его возрасту. А что касается «братика»… — я сделал небольшую паузу, встретившись с её взглядом, — юридически и биологически это не брат моему сыну. Это ваш сын. И его отцовские обязанности лежат на другом человеке.
В зале повисла тяжёлая тишина. Её адвокат что-то зашептала ей на ухо. Алёна побледнела, губы её задрожали.
— Вот видите, он уже настроен враждебно! — выдохнула она.
Но судья, просматривая папку с документами, подняла глаза.
— У меня здесь имеется добровольное соглашение о разделе имущества, подписанное сторонами.И…, она перелистнула страницу,, заключение генетической экспертизы, проведённой по инициативе господина Волкова в период беременности истицы. Согласно ему, отцовство исключено. Это как-то влияет на вашу позицию, госпожа Волкова?
Алёна замерла. Она явно не ожидала, что я предоставлю этот документ суду прямо сейчас. Она думала, это её козырь, её тайное оружие стыда, которое я буду скрывать. А я выложил его на стол. Как факт. Без эмоций.
— Это… это не имеет отношения к делу о встречах с Сашей, — прошептала она.
— Имеет, — спокойно сказал мой юрист. — Это показывает истинные причины распада семьи и характеризует моральный облик сторон. Мой клиент действовал последовательно и законно, стремясь установить истину. И теперь он хочет сохранить полноценную связь с единственным своим кровным ребёнком.
Всё было кончено довольно быстро. Судья, взглянув на обоих, утвердила практически наш график. Каждые вторые выходные с пятницы по воскресенье, плюс среда с шести до девяти. Алименты на Сашку — в твёрдой сумме. Всё.
Когда мы выходили из здания суда, Алёна нагнала меня на лестнице. Костян хотел было встать между нами, но я махнул ему рукой.
— Доволен? — спросила она. Глаза были сухие, злые.
— Нет. Я не испытываю удовольствия от всего этого.
— Ты разрушил всё. Ради своей гордыни.
Я посмотрел на неё. На эту женщину, с которой прожил десять лет. Которая когда-то смеялась, запрокинув голову, которую я знал наизусть. И не увидел в её чертах ничего знакомого.
— Нет, Алёна. Ты разрушила, когда привела его в наш дом. Я просто перестал делать вид, что руин не существует. И начал строить заново. В другом месте.
Она что-то ещё хотела сказать, но лишь сжала губы, резко развернулась и ушла, громко стуча каблуками по мраморному полу.
Через неделю я забирал Сашку на первые по-настоящему длинные выходные. Алёна открыла дверь, молча пропустила внутрь. В прихожей стояла та самая каталка. Из комнаты доносился плач младенца.
— Вещи собрала, — сухо сказала она, указывая на рюкзак.
— Спасибо.
Сашка вышел из своей комнаты, неуверенно.
— Поехали, сынок, — сказал я. — У нас план: пицца, кино и завтра на весь день в парк развлечений.
Он слабо улыбнулся.
Когда мы спускались в лифте, он взял меня за руку.
— Пап, а у тебя новый дом?
— Новая квартира. Пока не дом. Но мы сделаем его уютным. Твою комнату уже обустраиваем.
Приехали. Костян помог отремонтировать небольшую комнатку для Сашки: поклеили обои с космическими кораблями, собрали кровать-чердак, поставили новый письменный стол. Сын, войдя, замер на пороге.
— Вау! Это всё моё?
— Всё твоё. И всегда готово к твоему приезду.
Вечером, после пиццы и мультиков, он уснул у меня на плече на диване. Я отнёс его в кровать, укрыл. Постоял в дверях, смотря, как он спит, уткнувшись носом в подушку. В груди что-то болезненно и сладко сжалось. Да, это всё, что у меня осталось от той прежней жизни. Но это — всё. Самое ценное. И этого достаточно, чтобы начинать.
Я вышел на балкон. Была уже глубокая осень, дул холодный ветер, срывая последние листья. Где-то там, в другом конце города, была она с новорождённым сыном и с рухнувшими надеждами. Была пустота между нами, которую уже ничем не заполнить. Была боль, которая, наверное, ещё долго будет давать о себе знать тупой тяжестью под рёбрами по ночам.
Но была и эта тихая, неуверенная ещё сила внутри. Сила от того, что выстоял. Не сломался. Не согласился на жизнь в обмен на своё достоинство. Не стал притворным отцом чужому ребёнку и вечным заложником её лжи.
Я закурил — бросил давно, но сейчас позволил себе одну сигарету. Памятную. Дым уносило ветром в чёрное небо. Я смотрел на огни города и думал, что завтра будет новый день. Сын проснётся, и мы пойдём в парк. Будем кричать на американских горках, есть сладкую вату, и я буду смотреть, как он смеётся. И, может быть, понемногу тень в его глазах будет рассеиваться.
А потом будут другие дни. Работа, новые проекты, возможно, новые встречи… Не сразу. Сердце ещё в броне, и доверять оно не спешит. Но оно бьётся. Живёт.
Я потушил окурок, зашёл внутрь, прикрыл дверь балкона, отсекая холод. Проверил, спит ли Сашка. Спал. Я погасил свет в гостиной, сел в кресло. Не было радости победы. Была усталость долгой, грязной дороги. Но была и абсолютная, кристальная ясность: я на той стороне, где правда, какой бы горькой она ни была. И с этой стороны начинается новая жизнь. Не лёгкая, не безоблачная. Но своя. Настоящая.
👍 Лайк, если история зацепила!
💬 А что бы вы посоветовали? Пишите 👇
Каждый день новые жизненные истории — Подписаться на канал!