— Ты свинью кормишь или мужа? Это не рагу, это месиво для помойного ведра. — Виталий с демонстративным отвращением отодвинул тарелку. Вилка со звоном ударилась о фаянс, оставив на скатерти жирное, бурое пятно соуса. — Я пашу весь день как проклятый, чтобы прийти домой и давиться вот этим? У тебя целый день свободен, Оксана. Неужели так сложно открыть интернет и посмотреть, как нормальные бабы готовят?
Оксана сидела напротив, подперев щеку рукой. Она даже не взглянула на тарелку, которую муж с таким пафосом отверг. Её взгляд был прикован к экрану смартфона, лежащего возле сахарницы. Палец ритмично, почти гипнотически скользил по стеклу — вверх, вниз, снова вверх. Уголки её губ подрагивали, словно она сдерживала смех или улыбку, предназначенную явно не для этой кухни с её запахом пережаренного лука и старой клеенкой.
Виталий нахмурился. Обычно после такой тирады жена должна была суетливо вскочить, начать извиняться, предлагать переделать, или хотя бы жалко оправдываться, что в магазине было плохое мясо. Её страх и чувство вины всегда служили ему лучшим десертом. Но сегодня она молчала.
— Я со стеной разговариваю? — Виталий подался вперед, нависая над столом. Его лицо, одутловатое, с пробивающейся щетиной и вечно недовольным выражением, налилось кровью. — Убери телефон, когда муж с тобой говорит. Совсем страх потеряла?
Оксана медленно подняла глаза. В них не было привычной покорности или испуга. В них плавал какой-то стеклянный, отсутствующий блеск, словно она смотрела сквозь Виталия, сквозь грязное кухонное окно, куда-то очень далеко.
— Мясо нормальное, Виталик. Просто у кого-то вкусовые рецепторы от дешевого пива атрофировались, — произнесла она ровным, спокойным голосом и снова уткнулась в экран.
Виталий опешил. Он даже рот приоткрыл, хватая воздух, пропитанный кухонным чадом. Хамство? От неё? От этой серой мыши, которую он, как ему казалось, подобрал, отмыл и позволил жить рядом с собой?
— Ты как разговариваешь, чучело? — прошипел он, чувствуя, как внутри закипает привычная, горячая злоба. Ему нужно было срочно вернуть контроль, поставить её на место, туда, где ей и положено быть — под плинтус. — Пиво ему не нравится. А тебе что нравится? Торты жрать по ночам? Ты на себя в зеркало давно смотрела? Скоро в дверной проем боком проходить будешь. Я тебя стыжусь, Оксана. Мне перед пацанами стыдно, когда они спрашивают, почему я жену с собой в баню не беру. А что я им скажу? Что у меня жена — жирная корова, которая двух слов связать не может?
Он бил по больному. Он знал каждую её трещинку, каждый комплекс, который сам же годами и взращивал, удобряя ядовитыми замечаниями. Раньше это работало безотказно. Раньше она бы уже скукожилась на табуретке, втянула голову в плечи, пытаясь стать незаметной. Но сейчас Оксана лишь хмыкнула, быстро печатая что-то в ответ на сообщение. Экран телефона мигнул, отправляя послание, и тут же засветился снова — пришел ответ.
— Знаешь, Виталик, — она наконец отложила телефон, но экран не погасила, положив ладонь сверху, словно защищая самое дорогое. — Твои пацаны такие же неудачники, как и ты. Мне их мнение до одного места. Ешь молча, или иди готовь сам.
В кухне повисла пауза, плотная, вязкая, как кисель. Слышно было только, как гудит старый холодильник и как тикают часы над дверью. Виталий смотрел на жену, словно впервые видел её. Она была в той же растянутой домашней футболке, с тем же небрежным пучком на голове, но что-то неуловимо изменилось. Осанка. Взгляд. То, как она держала подбородок. От неё веяло чужеродным холодом и какой-то странной, пугающей уверенностью.
— Ты, я смотрю, осмелела, пока я на работе горбачусь? — он медленно встал, отодвигая стул с противным скрежетом ножек по кафелю. — Начиталась своих пабликов для тупых баб? «Полюби себя», да? Кому ты нужна такая, кроме меня? Я тебя терплю из жалости, дуру, содержу, кормлю, а ты мне тут концерты устраиваешь?
Он подошел к ней вплотную, ожидая, что она отшатнется. Это была его любимая игра — физическое доминирование. Не бить, нет, зачем марать руки сразу. Просто нависнуть, задавить массой, заставить почувствовать себя маленькой и беззащитной.
Но Оксана не шелохнулась. Она продолжала сидеть, глядя на пряжку его ремня, которая врезалась в нависающий живот.
— Отойди, от тебя потом воняет, — брезгливо бросила она, сморщив нос.
Это был удар ниже пояса. Виталий замер. Ярость, до этого бурлившая где-то в желудке, ударила в голову раскаленной волной. Он резким движением схватил её телефон со стола.
— Дай сюда! — рявкнул он. — С кем ты там переписываешься? С подружками-клушами кости мне перемываешь?
Оксана вскочила. Впервые за вечер в её движениях появилась резкость.
— Отдай! Это не твое! — её голос стал жестче, звонче.
— А чье?! В этом доме все мое! Ты тут на птичьих правах, забыла? — Виталий поднял руку с телефоном выше, торжествуя. Он увидел, как в её глазах мелькнула паника. Значит, есть что скрывать. Значит, он снова хозяин положения.
На экране высветилось новое уведомление. Короткое, но достаточное, чтобы Виталий успел прочитать имя отправителя и первые слова, прежде чем экран погас. Имя было мужское. И слова были совсем не о кулинарии.
Он медленно опустил руку, глядя на жену тяжелым, немигающим взглядом хищника, почуявшего запах крови.
— Максим? — протянул он, смакуя чужое имя, как гнилой орех. — И кто такой Максим, который пишет моей жене в десять вечера «Скучаю по твоему телу»? Ты что, Оксана, совсем страх потеряла? Или ты думаешь, я идиот?
Оксана выпрямилась. Паника исчезла так же быстро, как и появилась, уступив место какому-то злому, отчаянному решимости. Она протянула руку ладонью вверх.
— Верни телефон, Виталий. И давай не будем устраивать сцен. Ты все равно ничего не поймешь.
— Я не пойму? Я?! — он расхохотался, но смех вышел лающим, злым. — Ах ты, тварь неблагодарная. Я тут жилы рву, а она...
Он швырнул телефон на стол. Гаджет проскользил по клеенке и замер у края. Виталий шагнул к жене, хватая её за предплечье. Пальцы больно впились в мягкую кожу.
— Сейчас ты мне все расскажешь, — прорычал он ей в лицо, брызгая слюной. — И про Максима, и про то, как ты «устала», и про все остальное. Ты у меня сейчас за каждое слово ответишь.
Оксана резко выдернула руку. На бледной коже моментально начали проступать красные пятна — следы его пальцев. Она не отступила, не забилась в угол, как делала раньше. Наоборот, она сделала маленький, едва заметный шаг вперед, вторгаясь в его личное пространство. От этого движения Виталий на секунду растерялся. Он привык, что пространство в этой квартире принадлежит только ему, а остальные должны жаться по стенам.
— Ты мне руку сломать хочешь, герой? — спросила она. В её голосе звучала не жалоба, а холодная констатация факта. — Давай, ломай. Тебе же не привыкать силу на тех, кто слабее, показывать. На работе перед начальством хвостом виляешь, зато дома — царь и бог.
Виталий прищурился, сканируя её взглядом с головы до ног. Теперь, когда пелена первой ярости чуть спала, уступая место подозрительности, он заметил то, что ускользало от его внимания месяцами. Оксана изменилась. И дело было не только в наглости.
Он шагнул ближе, втягивая носом воздух. Вместо привычного запаха жареного лука, хлорки и дешевого дезодоранта, который она покупала по акции, от неё пахло чем-то сложным, терпким и явно дорогим. Этот аромат был чужим. Он не принадлежал их квартире с облупившимися обоями и вечно капающим краном. Это был запах другой жизни, в которую Виталию вход был заказан.
— Чем это от тебя несет? — брезгливо спросил он, хотя внутри зашевелился неприятный, липкий страх. — Надухарилась, как вокзальная девка? Кто тебе на такую дрянь деньги дал? Я каждую копейку проверяю, ты чеки мне каждый вечер на стол кладешь. Утаивала? Крысятничала у мужа за спиной?
Он протянул руку и грубо дернул ворот её растянутой домашней футболки вниз. Старая ткань жалобно затрещала. Под серым, застиранным хлопком обнаружилась лямка бюстгальтера — черная, ажурная, из тонкого, изысканного кружева. Это было не то убожество телесного цвета, которое она носила годами, потому что «практично и немарко». Это было белье, созданное для соблазнения. Белье, которое Виталий никогда бы ей не купил, считая пустой тратой денег.
— Ого, — выдохнул он, и его лицо перекосило от злобной ухмылки. — Так вот куда уходят деньги на продукты? Я, значит, давлюсь макаронами, а моя жирная женушка наряжает свои телеса в кружева? Ты для кого это нацепила, убогая? Думаешь, кружева скроют твой целлюлит? Да ты в этом выглядишь как ветчина в сетке.
Оксана молча поправила футболку, прикрывая плечо. Её лицо оставалось каменным, но в глазах зажегся тот самый огонь, который обычно предшествует взрыву. Она больше не собиралась глотать эти помои. Чаша переполнилась, и содержимое начало выплескиваться наружу ядовитой кислотой.
— Это не твои деньги, Виталик, — произнесла она тихо, но каждое слово падало в тишине кухни, как булыжник. — И не тебе судить, как я выгляжу. Ты когда последний раз на себя смотрел? Только честно? Не на того красавца, которого ты себе в голове нарисовал, а на реальность?
Оксана обвела рукой его фигуру, словно презентуя неудачный экспонат в музее.
— Ты посмотри на себя. Тебе тридцать пять, а выглядишь на побитый полтинник. Пузо на ремень свисает, одышка, как у старого пса, после второго этажа. Зубы желтые от курева. Ты же сам себя запустил, превратился в брюзжащего неудачника. А гонору — как у олигарха. «Я содержу», «я кормлю»... Да что ты содержишь? Эту конуру в ипотеку, которую мы еще десять лет платить будем? Ты же даже машину нормальную купить не в состоянии, ездишь на своем ржавом ведре и ноешь, что запчасти дорогие.
Виталий задохнулся от возмущения. Кровь прилила к лицу, делая его пунцовым. Его мир, его выстроенная иерархия, где он был благодетелем, а она — приживалкой, рушилась на глазах под ударами её слов.
— Заткнись! — рявкнул он, сжимая кулаки. — Ты как с мужем разговариваешь? Я тебя из грязи достал! Если бы не я, ты бы сгнила в своей дыре!
— Из какой грязи, Виталий? — перебила она, повысив голос. Впервые за вечер в её тоне прорезались настоящие, живые эмоции — презрение и жалость. — Я была нормальной девчонкой, веселой, с амбициями. Это ты меня в грязь втоптал. Годами внушал, что я тупая, что я страшная, что я никому не нужна. Ты же питаешься этим. Тебе нужно, чтобы я была ничтожеством, потому что только на фоне ничтожества ты чувствуешь себя хоть кем-то.
Она подошла к нему вплотную. Теперь она не боялась его ярости. Она видела перед собой не грозного тирана, а маленького, закомплексованного человека, который в панике пытается удержать ускользающую власть.
— А насчет «ветчины в сетке»... — Оксана усмехнулась, и эта усмешка была страшнее любых оскорблений. — Знаешь, почему я купила это белье? Не для тебя. Уж точно не для того, чтобы ты его стягивал в темноте, пыхтя и потея, как паровоз, и заканчивал через две минуты, даже не спросив, как мне. Я купила его, потому что почувствовала себя женщиной. Желанной, красивой женщиной. И оказалось, что для этого нужно просто, чтобы рядом был настоящий мужчина, а не истеричка в трениках.
Виталий стоял, оглушенный. Слова били его наотмашь, хлеще пощечин. Про мужскую несостоятельность — это было табу. Это было то, чего нельзя касаться даже в самой страшной ссоре. Но она перешагнула эту черту с легкостью, словно перешагнула через лужу.
— Ты... ты подстилка, — прохрипел он, чувствуя, как в груди разрастается черный, холодный шар ненависти. — Ты мне изменяешь? С этим Максимом? Ты таскаешься к нему, пока я работаю?
— Да, — просто ответила Оксана. Без дрожи, без попытки оправдаться. Просто факт. — И знаешь что? Это лучшее, что случилось со мной за последние пять лет.
В кухне повисла звенящая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Виталия. Он смотрел на неё, и в его глазах больше не было ничего человеческого. Только животная ярость загнанного в угол зверя, у которого отняли кусок мяса. Его эго, раздутое и хрупкое, как мыльный пузырь, лопнуло, обдав его липким стыдом и желанием уничтожить источник этой боли.
— Ну все, сука, — прошептал он, и этот шепот был страшнее крика. — Ты сама напросилась.
Виталий сделал шаг в сторону, перекрывая своим массивным телом единственный выход из кухни. Теперь это помещение, еще десять минут назад бывшее местом унылого семейного быта, превратилось в тесную клетку. Воздух сгустился, стал тяжелым и душным, пропитанным электричеством назревающего насилия. Виталий тяжело дышал, раздувая ноздри, и этот звук в замкнутом пространстве казался оглушительно громким, перекрывая даже гул холодильника.
— «Лучшее, что случилось», значит? — переспросил он. Голос его упал до хриплого шепота, вибрирующего от сдерживаемого бешенства. Он медленно двинулся на нее, загоняя в угол между плитой и подоконником. — Ты, кусок сала, возомнила себя королевой драмы? Да кто он такой, этот твой Максим? Слепой? Или извращенец, который падок на уцененный товар?
Оксана отступала, пока поясница не уперлась в холодную эмаль газовой плиты. Бежать было некуда. Но странное дело — страх, который должен был парализовать её, трансформировался в ледяное, кристально чистое презрение. Она смотрела на мужа и видела не угрозу, а жалкую карикатуру на мужчину, который пытается надуться, чтобы казаться больше.
— Он нормальный мужчина, Виталик. У него есть то, чего у тебя никогда не было — уважение к женщине. И к себе, — ответила она, глядя ему прямо в налитые кровью глаза. — Он не самоутверждается, унижая других. Ему это не нужно.
Виталий дернулся, словно от пощечины. Его лицо пошло красными пятнами. Он резко выбросил руку вперед и схватил Оксану за подбородок, больно сжимая пальцы, заставляя её задрать голову.
— Заткнись! Не смей сравнивать меня с каким-то хахалем! — зашипел он, брызгая слюной ей в лицо. — Ты думаешь, он тебя любит? Дура набитая! Ты для него — просто дырка. Бесплатное мясо. Он попользуется тобой, поржет с друзьями над твоими складками на животе и выкинет, как использованный презерватив. А ты приползешь ко мне. На коленях приползешь, будешь сопли на кулак наматывать, умолять, чтобы я тебя обратно пустил. Потому что ты — никто. Ты — ноль без палочки. Ты моя собственность, бракованная, но моя!
Его пальцы впивались в её кожу, причиняя боль, но Оксана не закричала. Она не стала вырываться. Она лишь сжала губы в тонкую линию и, собрав в кулак всю свою волю, всю накопившуюся за годы брака горечь, произнесла слова, которые должны были стать эпитафией их совместной жизни.
— Отпусти меня, — тихо, но твердо сказала она.
— Что?! — Виталий от неожиданности ослабил хватку, но руку не убрал.
Оксана оттолкнула его руку с брезгливостью, словно стряхивала грязь. Она выпрямилась во весь рост, расправила плечи и, глядя на него с высоты своего новообретенного достоинства, отчеканила каждое слово, вбивая их в его сознание, как гвозди в крышку гроба:
— Ты называешь меня жирной и глупой! Говоришь, что я никому не нужна! Ошибаешься! Для Максима я самая желанная и красивая! Мы спим вместе уже полгода! Я ухожу к тому, кто меня ценит!
Эти слова повисли в воздухе, звенящие и страшные в своей правдивости. Время словно остановилось. Виталий застыл. Информация медленно просачивалась в его мозг, отравленный злобой и алкоголем. Полгода. Полгода она, эта серая мышь, которую он считал своей вещью, жила другой жизнью. Смеялась над ним. Сравнивала его. И выбор был не в его пользу.
Картинка мира Виталия, где он был центром вселенной, рухнула с оглушительным треском. Осознание того, что другой мужчина нашел его «никчемную» жену желанной, было невыносимым. Это означало, что проблема не в ней. Проблема в нем. А этого его хрупкое, раздутое эго принять не могло. В его голове будто перегорел предохранитель, отвечающий за человечность. Остался только голый инстинкт разрушения.
— Полгода... — прохрипел он, и его лицо исказилось в гримасе, больше напоминающей оскал черепа. — Ты спала с ним... и приходила сюда? Жрала мой хлеб? Улыбалась?
— Я терпела, — бросила Оксана, уже понимая, что перешла черту, за которой диалог заканчивается. Она видела, как белеют костяшки на его сжатых кулаках. — Я собирала вещи сегодня. Я ухожу, Виталий. Сейчас же.
Она попыталась обойти его, сделать шаг к спасительной двери, к выходу из этого ада. Это было ошибкой. Движение стало спусковым крючком.
— Никуда ты не пойдешь, сука! — взревел он нечеловеческим голосом.
Вся накопленная ярость, все унижение, вся его несостоятельность сублимировались в одно резкое движение. Он не хотел её удержать. Он хотел её уничтожить, стереть эту уверенность с её лица, превратить обратно в дрожащее существо.
Размахнувшись, Виталий с силой, в которую вложил всю ненависть к себе и к ней, ударил её наотмашь по лицу. Звук удара был тупым, влажным и страшным. Голова Оксаны мотнулась, ноги подкосились, и она, не удержав равновесия, с грохотом рухнула на кафельный пол, ударившись плечом о ножку стола.
В глазах потемнело, во рту мгновенно появился соленый металлический привкус крови. Мир перевернулся. Она лежала на холодном полу, оглушенная, не в силах сделать вдох, а над ней, тяжело дыша и потирая ушибленный кулак, возвышался тот, кого она когда-то называла мужем. Теперь маски были сброшены окончательно.
Звон в ушах стоял такой, будто рядом сработала пожарная сирена. Оксана медленно провела языком по внутренней стороне щеки — там пульсировало что-то горячее и соленое. Кожа на скуле горела огнем, но странное дело: боли, той самой, от которой хочется сжаться в комок и скулить, не было. Была лишь ледяная, абсолютная ясность. Этот удар не сломал её. Наоборот, он словно выбил из головы последние сомнения, последние остатки жалости к человеку, который сейчас возвышался над ней.
Виталий стоял, тяжело дыша, и смотрел на свою правую руку с какой-то брезгливой растерянностью, словно она принадлежала не ему. Но в его глазах не было раскаяния. Там плескался страх — не за неё, а за себя. Страх, смешанный с животной злобой на то, что всё пошло не по сценарию. Она не рыдала, не ползала в ногах. Она молчала. И это молчание было страшнее любого крика.
— Ну что, добилась своего? — выплюнул он, пытаясь вернуть голосу прежнюю властность, хотя тот предательски срывался на визг. — Довела мужика! Ты посмотри на себя! Лежишь тут, как бомжиха под забором. Нравится? Этого ты хотела?
Он пнул носком тапка её ногу — не сильно, скорее, чтобы проверить, жива ли она, реагирует ли.
— Вставай, хватит валяться! — рявкнул он, чувствуя, как с каждой секундой её неподвижности в нем нарастает паника. — Иди умойся. И не смей мне тут комедию ломать. Сама виновата. Язык твой поганый тебя до этого довел. Нечего было меня провоцировать. Я мужик, у меня нервы не железные!
Оксана медленно, опираясь ладонями о холодный кафель, начала подниматься. Движения её были плавными, тягучими, почти механическими. Она не отводила от него взгляда. Виталий невольно попятился. Он ожидал увидеть заплаканное, перекошенное страхом лицо жертвы, но на него смотрела чужая, незнакомая женщина. На её губе набухала ссадина, по подбородку тонкой струйкой бежала кровь, но в глазах стояла такая стылая, мертвая пустота, что у него по спине пробежал холодок.
— Ты ударил меня, потому что это твой единственный аргумент, Виталий, — произнесла она. Голос звучал глухо, но ровно, без единой дрожащей ноты. Она стерла кровь с подбородка тыльной стороной ладони и посмотрела на красное пятно на коже, словно изучая узор. — Ты слабак. Ты всегда был слабаком. Сначала ты пытался бить меня словами, внушал, что я ничтожество. А когда понял, что слова больше не работают, когда понял, что я больше не боюсь твоей желчи, ты пустил в ход кулаки.
— Заткнись! — заорал он, делая шаг вперед и замахиваясь снова, но на этот раз рука его замерла в воздухе. В её взгляде было столько презрения, что он почувствовал себя голым.
— Бей, — спокойно сказала она, даже не моргнув. — Давай, докажи еще раз, какое ты ничтожество. Максим бы никогда не поднял руку на женщину. Знаешь почему? Потому что ему не нужно никому ничего доказывать. Он мужчина. А ты — просто истеричка с комплексом неполноценности, которая боится собственной тени.
Виталий задохнулся. Имя любовника, произнесенное с такой гордостью разбитыми губами, подействовало как красная тряпка. Но ударить снова он не смог. Что-то сломалось в механизме его агрессии. Он вдруг отчетливо понял, что проиграл. Она стояла перед ним — с разбитым лицом, в растянутой футболке, но она была выше него. Недосягаема.
Оксана развернулась и пошла в коридор. Она не стала собирать чемоданы. Не стала метаться по квартире в поисках любимых вещей. Ей ничего не было нужно из этого склепа. Все эти годы, вся эта жизнь, пропитанная запахом его дешевых сигарет и вечного недовольства, остались там, на кухонном полу, вместе с каплями её крови.
Она взяла с тумбочки сумку, сунула в карман телефон. Накинула плащ прямо поверх домашней одежды. Виталий выбежал за ней в коридор, путаясь в собственных ногах.
— Ты куда собралась?! — орал он, хватаясь за косяк двери. — Кому ты там нужна такая? Побитая, старая, жирная! Он увидит твою рожу и вышвырнет тебя через час! Ты приползешь назад, слышишь? Ты сдохнешь без меня! Я тебя из грязи вытащил!
Оксана обулась, не торопясь завязала шнурки на кроссовках. Потом выпрямилась и в последний раз посмотрела на человека, с которым делила постель столько лет. Она смотрела на него, как смотрят на раздавленное насекомое — без ненависти, только с брезгливостью и желанием поскорее вымыть руки.
— Я не вернусь, Виталий. Никогда, — сказала она тихо. — А ты... Оставайся. Ты ведь так любишь быть хозяином. Вот и властвуй. Над пустыми стенами, над грязной посудой, над своей жалкой, никчемной жизнью. Ты сгниешь здесь в собственной желчи, и никто, слышишь, никто даже стакан воды тебе не подаст, когда тебя разобьет инсульт от твоей злобы.
Она открыла дверь. В лицо ударил свежий, прохладный воздух подъезда, пахнущий свободой.
— Пошла вон! — взвизгнул Виталий, срываясь на фальцет. — Вали к своему хахалю! Шлюха!
Оксана шагнула за порог. Дверь захлопнулась не с грохотом, а с сухим, окончательным щелчком замка. Этот звук прозвучал как выстрел в голову их браку.
Виталий остался стоять в полутемном коридоре. Тишина мгновенно навалилась на него, плотная, ватная, давящая на уши. Он ждал, что она сейчас позвонит в звонок, начнет извиняться, проситься обратно. Он прислушивался к шагам на лестнице, но слышал только гулкую пустоту.
— Ну и вали! — крикнул он в закрытую дверь, но голос его прозвучал жалко и плоско, отразившись от стен. — Сама приползешь!
Он ударил кулаком по стене, сдирая костяшки в кровь, но боли не почувствовал. Внутри него разрасталась черная, ледяная дыра. Он огляделся. Квартира, которая еще полчаса назад была его крепостью, его королевством, где он был царем и богом, вдруг показалась ему чужой и враждебной. Вещи молчали. Зеркало в прихожей отражало обрюзгшего, потного мужчину с безумными глазами и трясущимися руками.
Виталий сполз по стене на пол, прямо там, в коридоре. Ярость уходила, оставляя место липкому, холодному ужасу одиночества. Он победил в драке, но проиграл войну. Его жертва ушла, забрав с собой смысл его существования — возможность над кем-то издеваться. Теперь ему оставалось только жрать самого себя. И он знал, что это блюдо будет горьким…