— Где пакеты? — голос Елены звучал не громко, но в нем вибрировала та опасная натянутость, которая бывает у стальной струны за долю секунды до того, как она лопнет и хлестнет по лицу. Она стояла в коридоре, скрестив руки на груди, и смотрела не на мужа, а на его пустые руки, безвольно висящие вдоль тела.
Вадим топтался на придверном коврике, не решаясь расстегнуть куртку. От него пахло сыростью улицы и чужим перегаром из лифта. Он выглядел растерянным, как школьник, забывший сменку, хотя седина на висках и грузная фигура делали эту растерянность гротескной, почти неприличной.
— Лена, ну ты чего начинаешь? — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой, кривой. — Я же звонил. Ты не брала. Я там стоял двадцать минут у холодильника, люди уже коситься начали. Там были «Сибирские», но по акции, срок годности нормальный, но упаковка какая-то мятая. А рядом «Домашние», но в них свинины больше, ты же говорила, что мы вроде на диете, или это на прошлой неделе было? Я запутался.
Елена медленно достала из кармана телефон. Экран загорелся холодным светом, осветив её лицо — уставшее, с жесткими складками у губ, которые появились не от возраста, а от постоянного сдерживания раздражения. Она развернула экран к мужу. Список пропущенных вызовов тянулся бесконечной красной лентой. 18:42, 18:43, 18:45, 18:48...
— Ты позвонил мне тридцать раз за час, чтобы спросить, какие пельмени купить! Ты в сорок лет не можешь сам выбрать ужин без моей команды? Меня тошнит от твой беспомощности! Я хочу мужчину, а не великовозрастного ребенка! Собирай вещи, я подаю на развод!
Вадим замер. Он моргнул раз, другой, словно пытаясь смахнуть наваждение. Слова жены доходили до него туго, пробиваясь через толстый слой привычной уверенности в том, что всё идет как надо.
— Какой развод? Из-за пельменей? — он нервно хохотнул, потянувшись к молнии на куртке. — Лен, ну ты устала, я понимаю. Совещание, да? Тот проект сдавали? Я же просто хотел как лучше. Представь, купил бы я эти «Домашние», а они невкусные. Или жирные. Ты бы сама потом ворчала, что у тебя тяжесть в желудке. Я же забочусь. Я же боюсь ошибиться, чтобы тебя не расстроить.
— Ты боишься не меня расстроить, — Елена не сдвинулась с места, перекрывая ему проход в квартиру. — Ты боишься ответственности. Любой. Даже той, которая весит пятьсот граммов и стоит триста рублей. Ты не купил еду, Вадим. Ты пришел домой пустой, потому что я не дала тебе инструкцию. Ты понимаешь, что это дно?
— Да почему пустой-то? — Вадим начал злиться. Его добродушное лицо пошло красными пятнами. — Я хлеб хотел взять! Но там был бородинский, который ты любишь, но он вчерашний. А свежий был только нарезной батон, но ты говорила, что от белого хлеба толстеют. Я звонил спросить: брать вчерашний бородинский или сегодняшний батон? Это же логичный вопрос! А ты не берешь трубку! Я что, телепат?
Елена смотрела на него с пугающим спокойствием. В её глазах не было привычной усталости, только холодное, брезгливое любопытство, с каким энтомолог разглядывает жука, который никак не может перевернуться со спины на лапки.
— У меня было совещание с генеральным, — тихо сказала она. — Телефон лежал на столе экраном вниз. И он вибрировал каждые две минуты. Каждые две минуты, Вадим. Весь отдел слышал это «бзз-бзз». Коллеги переглядывались. Шеф дважды прерывался и спрашивал, не случилось ли у меня чего страшного. Может, пожар? Может, кто-то умер? А это звонил мой муж. Чтобы узнать про хлеб.
— Ну, я же не знал, что ты у генерального! — Вадим развел руками, едва не задев вешалку. — Могла бы эсэмэску сбросить: «Занята, бери любые». И всё! Проблема решена. Почему ты всегда делаешь меня виноватым? Я стою в магазине, как дурак, с тележкой, люди ходят, толкаются, а я жду твоего решения. Это мне должно быть обидно!
Он наконец расстегнул куртку и сделал шаг вперед, пытаясь обойти жену и прорваться на спасительную кухню, где можно было бы заварить чай и сделать вид, что ничего не произошло. Это была его стандартная тактика: переждать бурю, притвориться ветошью, а потом, когда Елена остынет, спросить, что будем смотреть по телевизору.
Но Елена не отошла. Она уперлась ладонью ему в грудь. Жест был слабым, но Вадим остановился, наткнувшись на него, как на бетонную стену.
— Ты не пройдешь, — сказала она. — Еды нет. Ты её не купил. Ты не способен обеспечить даже свой собственный ужин. Зачем тебе кухня?
— Лен, хватит, а? — Вадим поморщился. — Ну не купил и не купил. Закажем пиццу. Или я сбегаю сейчас в магазин у дома, там выбор меньше, тупить не буду. Что ты устроила трагедию на ровном месте?
— Пиццу? — переспросила Елена. — Отлично. Закажи пиццу. Прямо сейчас. Доставай телефон и заказывай.
Вадим облегченно выдохнул. Гроза, казалось, миновала. Он полез в карман за смартфоном, уверенный, что привычный ритуал примирения через еду сработает и в этот раз.
— Какую будем? — спросил он, открывая приложение доставки. Палец привычно завис над экраном. — Тут акция на «Четыре сыра», но там горгонзола, ты говорила, она пахнет носками. Или взять «Мясную»? Но там лук, я лук не очень, если только выковыривать. А может, суши? Тут сет «Филадельфия» со скидкой... Лен? Лен, ты молчишь. Что брать-то?
Он поднял глаза на жену, ожидая привычного: «Бери мясную, лук я сама съем» или «Господи, бери любую». Но Елена молчала. Она смотрела на него, не мигая, и в этом взгляде было столько ледяной пустоты, что Вадиму стало по-настоящему страшно. Впервые за вечер он почувствовал, что под ногами нет пола. Он висел в воздухе, держа в руке телефон, и не знал, какую кнопку нажать, чтобы не разбиться.
Вадим так и не нажал кнопку заказа. Экран телефона погас, отразив его растерянное лицо. Он сунул бесполезный гаджет в карман и, стараясь не смотреть на жену, протиснулся мимо неё в коридор, а оттуда — на кухню. Это было его убежище, его безопасная гавань, где обычно пахло борщом или котлетами, а уютное ворчание чайника заглушало любые проблемы. Но сегодня кухня встретила его стерильной тишиной и пустым столом. Никаких запахов. Только гудение холодильника, похожее на осуждающее жужжание гигантского шмеля.
Елена вошла следом. Она не села, как обычно, на свой любимый стул у окна. Она осталась стоять в дверном проеме, опираясь плечом о косяк, словно случайный гость, который зашел на минуту и не собирается разуваться.
— Лен, ну чего ты молчишь? — Вадим включил воду в раковине, просто чтобы занять руки, и тут же выключил. — Ну давай поговорим, раз тебе шлея под хвост попала. Я понимаю, ты босс, у тебя стресс, ты привыкла всеми командовать. Но дома-то можно расслабиться? Я же советуюсь с тобой не потому, что я дурак. А потому что я уважаю твое мнение. Мы семья. Мы — одно целое. Разве не так?
Он повернулся к ней, ожидая увидеть хоть тень понимания. Но лицо Елены оставалось непроницаемым, как гипсовая маска.
— Советуешься? — переспросила она, и в её голосе прозвучало искреннее удивление, смешанное с отвращением. — Вадим, когда мужчина советуется с женщиной — это когда они обсуждают, куда поехать в отпуск или какую машину купить. А когда сорокалетний мужик звонит жене из примерочной и по видеосвязи показывает свои волосатые ноги в трусах, спрашивая: «Лена, эти не слишком жмут в паху?» — это не совет. Это клиника.
Вадим покраснел до корней волос. Это было низко. Зачем вспоминать тот случай в торговом центре?
— Это были дорогие боксеры! — выпалил он, чувствуя, как внутри закипает обида. — Две тысячи за пару! Я не хотел выкидывать деньги на ветер. Я просто хотел убедиться, что фасон нормальный. Что в этом плохого?
— Плохо то, что я в этот момент была на обеде с партнерами, — жестко отрезала Елена. — И твое лицо на экране моего смартфона, который лежал на столе, увидели все. Ты даже не спросил, удобно ли мне говорить. Тебе было важно только одно: переложить ответственность за выбор трусов на меня. Если бы они жали, виновата была бы я. Ведь это я сказала: «Бери».
Она прошла к столу и провела пальцем по клеенке, стирая несуществующую пыль.
— Ты паразит, Вадим. Ты эмоциональный паразит. Ты сосешь из меня волю к принятию решений. Ты думаешь, это мило? «Ой, Леночка, а по какой дороге нам ехать — по навигатору или через центр?». Помнишь? Мы стояли на перекрестке, горел зеленый, сзади нам сигналили, а ты потел и ждал, пока я скажу «поверни направо». Почему? Потому что если мы встанем в пробку, ты сможешь сказать: «Ну, это ты так решила». Ты крадешь мою жизнь по капле, каждым своим дурацким вопросом.
— Ты преувеличиваешь! — Вадим нервно дернул плечом. Ему стало душно. Стены кухни, казалось, сдвигались. — Я просто осторожный человек. Я не люблю рисковать. А ты... ты делаешь из мухи слона. Ну да, я спросил про дорогу. Ну да, я уточнил про пельмени. Это мелочи! Быт! На этом жизнь строится! Я же не пью, не бью тебя, деньги в дом ношу. Зарплату тебе отдаю до копейки!
— А кто решает, как тратить эту зарплату? — тут же парировала Елена. — Кто выбирает тебе ботинки? Кто записывает тебя к стоматологу, потому что ты боишься позвонить в регистратуру? Кто выбирает подарок твоему же начальнику на юбилей? Ты хоть раз в жизни купил что-то сам, не показав мне фото в мессенджере с подписью «Норм или нет?»?
— Я ценю твой вкус! — крикнул Вадим. Аргументы у него заканчивались, оставалась только глухая оборона. — Что ты хочешь от меня? Чтобы я стал тираном? Чтобы я сам всё решал и тебя ни во что не ставил? Я мягкий человек, Лена. Я уступчивый. Другая баба молилась бы на такого мужа!
— Другая баба, может, и молилась бы. Если бы ей нужен был третий сын. А мне нужен муж. Партнер. Человек, на которого можно опереться, а не рюкзак с камнями, который я тащу в гору уже пятнадцать лет.
Елена подошла к холодильнику и резко распахнула дверцу. Свет внутри озарил пустые полки, на которых сиротливо стояла банка просроченной горчицы и початая бутылка кефира.
— Смотри, — она указала рукой на пустоту. — Это портрет твоего внутреннего мира, Вадим. Пустота и холод. Ты не можешь наполнить даже холодильник. Ты ждешь, что я скажу тебе, чем его заполнить. Что я напишу список. Что я проверю сроки годности. Что я похвалю тебя за то, что ты смог донести пакеты до машины.
Вадим смотрел на пустые полки, и в животе у него предательски заурчало. Организм, привыкший к режиму, требовал ужина, игнорируя семейную драму. Этот звук в тишине прозвучал неприлично громко.
— Слушай, Лен, — Вадим вздохнул, решив, что лучшая тактика — это попытаться спустить всё на тормозах. Она выговорилась, пар выпустила, теперь надо поесть и лечь спать. Утро вечера мудренее. — Ну, правда, хватит. Ты права, я бываю нерешительным. Я исправлюсь. Честное слово. В следующий раз куплю всё сам, хоть тухлую рыбу, раз ты так хочешь. Но сейчас-то есть хочется. Реально. Давай закажем всё-таки? Я вот смотрю, тут доставка за тридцать минут обещают.
Он снова достал телефон, чувствуя себя миротворцем, который протягивает оливковую ветвь.
— Я всё-таки склоняюсь к пицце, — сказал он, стараясь говорить уверенно, по-мужски, как она и просила. — Возьму «Пепперони». Нормально? Или острую лучше не надо на ночь, у тебя же изжога бывает? Лен? Ну скажи, брать острую или нет? Я же сейчас нажму, потом жаловаться будешь.
Елена закрыла глаза. На её лице не дрогнул ни один мускул, но воздух вокруг неё словно наэлектризовался. Вадим, не отрывая взгляда от экрана, не заметил, как её рука медленно сжалась в кулак, побелев костяшками. Он снова задал вопрос. Он снова ждал команду. Он ничего не услышал.
— Я не буду есть, — сказала Елена. Она отодвинула стул и села, положив руки на пустую столешницу. Её поза напоминала позу экзаменатора, который уже поставил «неуд» в зачетку, но из чистого садизма ждет, пока студент закончит свой бессвязный лепет. — И выбирать я ничего не буду. Ты голоден? Вот и реши эту проблему. Сам.
Вадим растерянно моргнул. Телефон в его руке всё еще светился открытым приложением доставки, маня яркими картинками расплавленного сыра и хрустящей корочки.
— В смысле «сам»? — он нервно хихикнул, надеясь, что это какая-то странная ролевая игра или неудачная шутка. — Лен, ну не дури. Мы же всегда вместе ужинаем. Я же для нас стараюсь. Ну хорошо, не хочешь пиццу, давай я... давай я сам что-нибудь приготовлю! В холодильнике же яйца были? Я яичницу сделаю. С помидорами. Ты же любишь?
— Делай, — равнодушно бросила Елена. Она даже не посмотрела на него, уставившись в темное окно, где отражалась их убогая кухня и сутулая фигура мужа.
Вадим сунул телефон в карман, чувствуя облегчение. Готовить — это понятно. Это алгоритм. Это не выбирать из сотни вариантов в меню. Он решительно подошел к холодильнику, распахнул дверцу и достал лоток с яйцами. Оставалось три штуки.
«Три яйца, — лихорадочно соображал он. — Мне два, ей одно? Или по полтора? А вдруг она не наестся одним? Спросить? Нет, нельзя спрашивать, она же взбесится».
Он выложил яйца на стол. Руки предательски дрожали. Теперь нужно масло. Он открыл шкафчик. Там стояли две бутылки: подсолнечное рафинированное и оливковое Extra Virgin, которое Елена берегла для салатов.
Вадим замер с протянутой рукой. Какое брать? На подсолнечном жарить привычнее, но оливковое вкуснее. Но оно дорогое. Если он пожарит на дорогом, Лена скажет, что он транжира. А если на дешевом — вдруг оно будет вонять и она скажет, что он её травит?
Он скосил глаза на жену. Елена сидела неподвижно, как сфинкс.
— Лен... — начало было он, но тут же прикусил язык.
«Не спрашивай. Просто возьми масло», — приказал он себе. Пот выступил у него на лбу. Это казалось бредом, сюрреализмом. Он, взрослый мужик, начальник отдела логистики, стоял посреди собственной кухни и боялся взять бутылку масла.
Он схватил подсолнечное. Вроде пронесло. Елена не отреагировала. Теперь сковорода. Чугунная тяжелая или легкая с антипригарным покрытием? На чугунной вкуснее, но её потом мыть сложно, и Лена всегда ругается, если он оставляет её в раковине. А тефлоновую нельзя царапать вилкой, а он вечно забывает взять лопатку.
Вадим чувствовал, как паника ледяными щупальцами сжимает горло. Простейшее действие — пожарить яйца — в его голове распадалось на тысячи микроскопических решений, каждое из которых могло стать фатальным. Каждое из которых могло вызвать недовольство жены. Он так привык жить по её навигатору, что без голосовой команды просто врезался в стену.
Он поставил сковороду на плиту. Чиркнул спичкой. Огонь вспыхнул ровно и синевато. Вадим налил масло. Теперь нужно разбить яйца.
«А соль? — мелькнула мысль. — Солить сразу или в конце? Лена говорила, что если сразу, то белок жесткий. Или это про мясо было? Господи, я не помню!».
Он взял яйцо. Оно было холодным и гладким. Он занес его над краем сковороды и... замер. А вдруг оно тухлое? Надо разбивать в отдельную чашку? Но тогда придется пачкать лишнюю посуду. Лена ненавидит лишнюю посуду. Но если разбить сразу в сковороду и оно окажется испорченным, придется выкидывать всё масло и мыть сковороду.
Вадим стоял с занесенным яйцом минуту. Вторую. Масло на сковороде начало тихо потрескивать, потом задымилось. Едкий сизый дымок потянулся к вытяжке.
— Оно сейчас сгорит, — тихо сказала Елена. В её голосе не было упрека, только констатация факта.
Вадим вздрогнул. Яйцо выскользнуло из его влажных пальцев, ударилось о бортик сковороды, но не разбилось, а отскочило и шлепнулось на пол. Желтая клякса растеклась по линолеуму, смешиваясь с грязью от уличной обуви, которую он так и не снял.
— Черт! — вскрикнул Вадим. Он метнулся к раковине за тряпкой, но замер на полпути. Какую тряпку взять? Ту, что для стола, или ту, что для пола? Та, что для пола, в ванной. Идти туда долго. А та, что для стола — новая, красивая, микрофибра. Если он вытрет ею яйцо с пола, Лена убьет его.
Он застыл посреди кухни, разрываясь между горящей сковородой и растекающимся яйцом. Он крутился на месте, как сломанная заводная игрушка.
— Какую тряпку?! — заорал он, не выдержав. Голос сорвался на визг. — Лена, какую тряпку взять?! Скажи мне! Я не знаю! Я испорчу всё! Скажи просто: синюю или красную?!
Елена медленно повернула голову. Она посмотрела на дымящуюся сковороду, на желтое пятно на полу, на своего мужа, который трясся от ужаса перед бытовой мелочью.
— Выключи газ, Вадим, — сказала она.
Он послушно крутанул ручку. Огонь погас. Наступила тишина, нарушаемая только его тяжелым, сиплым дыханием.
— Ты видишь? — спросила Елена, вставая из-за стола. Она подошла к нему вплотную. От неё пахло дорогими духами и холодом. — Ты не смог пожарить яйца. Ты не смог выбрать тряпку. Ты стоишь передо мной и орешь, требуя инструкции, как подтереть за собой грязь.
— Я просто растерялся... — прошептал Вадим. Ему хотелось провалиться сквозь землю. — Ты давишь на меня. Ты специально создала эту обстановку...
— Я ничего не создавала, — перебила она. — Я просто перестала быть твоим костылем. И ты рухнул. Ты не мужчина, Вадим. Ты даже не человек. Ты функция, которая работает только при наличии оператора. А я увольняюсь с должности оператора.
Она обошла лужу на полу, стараясь не наступить на скользкий белок.
— Эксперимент окончен, — сказала она, направляясь в коридор. — Пациент нежизнеспособен.
Вадим остался стоять на кухне. Запах горелого масла въедался в одежду, в волосы, в поры кожи. Он смотрел на разбитое яйцо и понимал, что это не просто завтрак на полу. Это его жизнь растеклась бесформенной жижей, которую он не знал, чем вытереть.
Вадим вышел из кухни, как контуженный из горящего танка. Запах гари преследовал его, цепляясь за одежду невидимыми крючьями. Он прошел в спальню, надеясь, что Елена уже легла, что она отвернулась к стене и притворилась спящей, давая ему шанс на завтрашнее унизительное, но спасительное примирение. Но в спальне горел верхний свет — яркий, беспощадный, вскрывающий все трещины на потолке и в их отношениях.
Елена стояла посреди комнаты. Рядом с ней, на полу, валялась большая спортивная сумка. Пустая. Её черное, разверстое нутро напоминало пасть голодного зверя.
— Собирайся, — коротко бросила она.
Вадим замер в дверях. Его руки безвольно опустились вдоль тела. Он смотрел на сумку, потом на шкаф, потом на жену. В голове снова закрутились шестеренки сломанного механизма, но они проскальзывали, не цепляя друг друга.
— Лен, ночь на дворе, — его голос дрожал, но не от гнева, а от животного страха перед неизвестностью. — Куда я пойду? Давай обсудим утром. Я посплю на диване. Я даже в гостиную не зайду, честное слово.
— Ты не понял, — Елена подошла к шкафу и с грохотом раздвинула дверцы-купе. Вешалки испуганно звякнули. — Это не ссора, Вадим. Это финал. Я не хочу просыпаться и думать, сумеешь ли ты найти кнопку на кофемашине. Я не хочу дышать с тобой одним воздухом. Заполняй сумку. Сейчас.
Вадим подошел к шкафу. Перед ним висели его рубашки, джинсы, костюмы. Десятки вещей, купленных Еленой. Он протянул руку к синей рубашке, но тут же отдернул её.
— Что брать? — спросил он, оборачиваясь к жене. В глазах плескалась паника. — Лен, на улице ноябрь. Мне брать пуховик или пальто? Если пальто, то нужны ботинки, а они в коробке на антресоли. Я не достану. А если пуховик, то под него костюм не наденешь. А мне завтра на работу. Лен, ну скажи, что взять, чтобы я ушел!
Елена смотрела на него с тем же выражением, с каким смотрят на плесень, обнаружившуюся под обоями во время ремонта. Брезгливость смешалась с усталостью.
— Мне всё равно, — отчеканила она. — Возьми хоть лыжный костюм. Хоть в трусах иди. Это твоя жизнь, Вадим. Распорядись ею сам хотя бы раз.
— Я не могу сам! — взвизгнул он, хватая с полки стопку футболок и тут же роняя их обратно. — Ты же знаешь, я забуду что-то важное! Я забуду лекарства! Я забуду зарядку! Проконтролируй меня! Ну пожалуйста! Просто скажи: «Вадим, возьми джинсы, свитер и носки». И я возьму! И я уйду! Только дай команду!
Это было жалкое, душераздирающее зрелище. Взрослый, крупный мужчина метался перед открытым шкафом, хватая вещи и отшвыривая их, потому что не был уверен в правильности выбора. Он сунул в сумку один кроссовок. Потом вытащил. Положил галстук. Зачем ему галстук ночью? Он посмотрел на Елену, ожидая, что она остановит это безумие, рассмеется, скажет, что он идиот, и отправит мыть руки.
Но Елена молчала. Она просто ждала.
Вадим, всхлипывая, начал сгребать в сумку всё подряд. Свитер, летние шорты, полотенце, книгу с тумбочки. Это был не сбор вещей, это была имитация деятельности. Сумка раздулась, но не застегивалась. Он дергал молнию, ломая ногти, пока собачка не разошлась, оставив кривую ухмылку на черной ткани.
— Я собрался, — выдохнул он, поднимая сумку. Она была легкой и бестолковой, как и он сам. — Куда мне ехать? К маме? В гостиницу? На вокзал?
Елена молча вышла в коридор и распахнула входную дверь. Из подъезда потянуло холодом и запахом чужой жареной картошки.
— Уходи, — сказала она.
Вадим вышел на лестничную площадку. Он переступил порог, но не отпустил ручку двери, цепляясь за неё, как за последнюю соломинку. Он стоял одной ногой в квартире, другой — в пугающем внешнем мире.
— Лен, — прошептал он, глядя ей в глаза. — А если я сейчас вызову такси... какой адрес мне вбивать? «Комфорт» или «Эконом»? У меня на карте мало денег, ты же знаешь, мы откладывали на отпуск. Мне можно тратить те деньги? Лен, ответь! Это же общее решение!
Елена медленно разжала его пальцы, которыми он держался за косяк. Её прикосновение было ледяным.
— У нас нет ничего общего, — произнесла она тихо. — И решений больше нет. Есть только последствия.
Она начала закрывать дверь.
— Постой! — Вадим уперся плечом в полотно. — Подожди! Последний вопрос! Ключи! Мне оставить ключи или кинуть их в почтовый ящик? Если я оставлю их тебе, я не смогу вернуться, если что-то забуду. А если заберу, ты будешь бояться. Как правильно, Лен? Как надо сделать? Скажи, и я сделаю!
— Оставь их себе, — сказала Елена, глядя сквозь него. — Они всё равно больше не подходят к замкам моей жизни. Я завтра сменю личинку.
Она с силой надавила на дверь. Вадиму пришлось отступить. Щелкнул замок. Лязгнул засов. И наступила тишина.
Вадим остался стоять на грязном кафеле подъезда. Лампочка над головой мигнула и погасла, реагируя на отсутствие движения. Он оказался в полной темноте. В руке была сумка с ненужными вещами. В кармане — телефон, который он боялся достать.
Он стоял и не двигался. Перед ним были ступеньки вниз и кнопка вызова лифта. Если пойти пешком — это долго и темно. Если вызвать лифт — можно застрять. Он стоял в темноте пять минут. Десять. Двадцать.
Он ждал. Он искренне, всем сердцем ждал, что дверь откроется, и голос Елены, пусть злой, пусть ненавидящий, скажет ему: «Вызови лифт, идиот». Или: «Иди пешком».
Но дверь не открывалась. Тишина звенела в ушах. И Вадим, сорокалетний мужчина с высшим образованием и бородой, медленно опустился на холодный пол рядом с чужим придверным ковриком. Он сел, обхватил колени руками и замер. Он не мог уйти. У него не было инструкции, как сделать первый шаг в темноту. Он просто остался сидеть там, превращаясь в забытый кем-то пакет с мусором, который так и не вынесли, потому что не решили, кто именно должен это сделать…