— Ты правда собираешься это есть? — голос Анны прозвучал ровно, без визгливых нот, но в этой ровности угадывалось такое напряжение, будто она балансировала на натянутом канате над ямой с кольями.
Кирилл вздрогнул, словно его ударили током, и рука с зажатой в ней ложкой замерла на полпути ко рту. Он затравленно стрельнул глазами по сторонам — не смотрит ли кто с соседних столиков, не привлек ли вопрос жены ненужного внимания. В ресторане стоял гул: звон бокалов, смех какой-то компании у окна, ненавязчивый джаз из динамиков. Никому до них не было дела. Но Кирилл все равно втянул голову в плечи, уменьшаясь в размерах, превращаясь в компактный комок нервов и вежливости.
— Ань, ну чего ты начинаешь? — прошептал он, стараясь не размыкать губ слишком широко. — Нормальный суп. Просто немного... настоялся.
Анна перевела взгляд с его лица на тарелку. То, что принесли Кириллу под видом грибного крем-супа с трюфельным маслом, больше напоминало содержимое забытой в холодильнике кастрюли. Поверхность жидкости затянула плотная, морщинистая пленка серого цвета, отливающая жирным блеском. По краям тарелки застыли темные брызги — верный признак того, что суп наливали давно и небрежно, а потом он просто стоял на раздаче, ожидая, пока ленивый официант соизволит донести его до стола. Никакого пара над тарелкой не было и в помине. Это было остывшее, мертвое варево.
— «Настоялся»? — переспросила она, чувствуя, как внутри закипает глухая злоба. Не на повара, не на официанта, а именно на него. На мужа. — Кирилл, он холодный. Я вижу это отсюда. Там жир застыл коркой. Это есть нельзя, это нужно вернуть на кухню и заставить их переделать. Или убрать из счета.
— Тише ты! — Кирилл испуганно округлил глаза и сделал неопределенный жест рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Услышат же. Зачем скандалить? Люди работают, запарка, пятница вечер... Ну остыл немного, подумаешь. В желудке все равно нагреется. Вкус-то тот же.
Он решительно пробил ложкой серую пленку. Та неохотно поддалась, разрываясь лоскутами и открывая под собой густую, вязкую субстанцию. Кирилл зачерпнул полную ложку, и Анна с физическим отвращением увидела, как с края свисает холодная капля. Он быстро сунул ложку в рот, проглотил, почти не жуя, и тут же нацепил на лицо маску фальшивого удовольствия.
— Вот видишь! — сказал он чуть громче, чем следовало, явно пытаясь убедить в этом себя, а не ее. — Очень даже ничего. Грибами пахнет. Насыщенный вкус. Ань, ешь свой салат, пожалуйста. Не порти вечер. Мы же отдыхать пришли.
Анна смотрела, как он ест. Это было жалкое зрелище. Кирилл торопился, глотая эту остывшую жижу, словно боялся, что если он остановится, то организм отвергнет еду обратно. Его кадык дергался при каждом глотке. На лбу, прямо у кромки волос, выступила испарина. Он ненавидел этот суп. Ему было невкусно, противно, холодно. Но страх перед тем, чтобы поднять руку, подозвать официанта и сказать простую фразу: «Извините, блюдо холодное», был сильнее любого гастрономического дискомфорта.
Этот страх был его второй кожей. Анна знала его наизусть. Кирилл боялся таксистов, которые везли кругами, и молча платил по счетчику. Боялся соседей, которые сверлили стены в воскресенье утром, и уходил гулять в парк под дождь, лишь бы не звонить им в дверь. Боялся продавцов, консультантов, консьержек. Любой человек, облаченный хоть в минимальную, даже самую условную власть или просто находящийся «при исполнении», вызывал у него священный трепет и желание стать невидимкой.
— Я позову официанта, — сказала Анна, отодвигая свою вилку. Это было не предложение, а констатация факта.
— Нет! — Кирилл дернулся так резко, что задел локтем бокал с водой. Вода плеснула на скатерть, темное пятно мгновенно расползлось по белой ткани. — Аня, не смей! Я тебя прошу! Не надо устраивать сцен.
Он схватил бумажную салфетку и начал судорожно промокать пятно, размазывая воду еще больше. Его пальцы дрожали.
— Каких сцен, Кирилл? — она смотрела на его суету с ледяным спокойствием хирурга, вскрывающего гнойник. — Я просто попрошу разогреть суп. Это нормальная просьба. Мы платим за это деньги. Немаленькие деньги. Почему ты должен давиться помоями?
— Это не помои! — зашипел он, низко склонившись над столом. Его лицо пошло красными пятнами. — Это нормальный суп! Мне нравится! Ты слышишь? Мне нравится холодный суп! Может, это такой рецепт! Гаспачо тоже холодный едят! Не надо никого звать, не надо никого тыкать носом! Им будет неприятно! Официант — мальчишка совсем, его оштрафуют, уволят из-за твоей прихоти!
— Из-за моей прихоти? — Анна почувствовала, как по спине пробежал холодок. — То есть, то, что ты сейчас ешь остывший клейстер, это моя прихоть? Кирилл, посмотри на себя. У тебя руки трясутся. Ты боишься мальчишку-официанта? Серьезно? Тебе сорок лет. Ты начальник отдела логистики. А ведешь себя как нашкодивший школьник, который боится, что училка двойку поставит.
Кирилл замер с мокрой салфеткой в руке. Его глаза на секунду сверкнули злобой — той самой злобой труса, которого загнали в угол и заставили смотреть в зеркало. Но он тут же погасил эту вспышку, спрятал её за привычной маской «интеллигентного терпения».
— Я не боюсь, — процедил он сквозь зубы, снова принимаясь за суп с удвоенной скоростью, словно хотел уничтожить улики преступления повара. — Я просто воспитанный человек. Я уважаю чужой труд. В отличие от некоторых, я не считаю, что мне все должны прислуживать и кланяться. Я могу потерпеть. Это мелочь. Не стоит нервов.
— Ты не терпишь, Кирилл. Ты унижаешься, — отрезала Анна.
Мимо их столика как раз проходил тот самый официант — молодой парень с модной стрижкой и скучающим выражением лица. Он даже не посмотрел в их сторону, просто проплыл мимо с подносом, на котором дымились стейки для соседнего столика. Запах жареного мяса и горячего розмарина ударил в нос, создавая издевательский контраст с тем серым месивом, которое покорно глотал Кирилл.
Анна видела, как муж вжался в стул, провожая официанта взглядом. Он буквально перестал дышать, пока парень не отошел на безопасное расстояние. Лишь тогда Кирилл выдохнул и снова зачерпнул ложкой.
Это было последней каплей. Анна поняла, что не сможет доесть свой салат. Аппетит пропал начисто, сменившись тяжелым, тягучим ощущением стыда. Испанский стыд — когда делает он, а стыдно тебе. Ей было стыдно сидеть рядом с мужчиной, который готов жрать холодный жир, лишь бы не потревожить покой обслуживающего персонала. Она смотрела на его рот, испачканный в супе, на крошки хлеба, застрявшие в уголке губ, и понимала: это не просто ужин. Это диагноз.
— Хватит, — сказала она твердо.
Она подняла руку. Жест был четким, уверенным, не допускающим возражений.
— Молодой человек! — её голос перекрыл джаз и гул разговоров. Не крик, но властный призыв.
Кирилл поперхнулся. Он закашлялся, закрывая рот ладонью, его лицо побагровело. Под столом он пнул её ногой — не сильно, но ощутимо.
— Аня, нет! — прохрипел он, глотая воздух. — Замолчи! Пожалуйста! Я все съем, я уже почти доел! Не надо!
Официант, уже отошедший на пару метров, остановился. Он лениво развернулся на пятках, поднял бровь и направился к их столику. Его походка выражала смесь усталости и снисхождения. Он подошел, достал блокнот, хотя тот был ему не нужен, и посмотрел на Анну сверху вниз.
— Да? Что-то еще желаете?
Кирилл замер. Он сидел, уставившись в свою тарелку, не смея поднять глаз. Его плечи были так напряжены, что казались каменными. Он ждал удара. Ждал скандала. Ждал, что сейчас все будут смотреть на него. И Анна поняла: он не поддержит её. Он сейчас, в эту самую секунду, предаст её, чтобы спасти свой жалкий комфорт.
— Суп холодный, — произнесла Анна, глядя прямо в глаза официанту. Она говорила спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Он не просто остыл, он ледяной. И, судя по пленке, стоял на раздаче минут двадцать. Унесите это и, пожалуйста, либо подогрейте, либо уберите из счета.
Официант на секунду завис. Его взгляд скользнул по тарелке, где в серой жиже плавали сиротливые куски грибов, потом переметнулся на Кирилла. Парень явно собирался что-то возразить, возможно, пробурчать стандартное «сейчас уточню у повара», но Кирилл не дал ему и шанса.
— Нет-нет! — выкрикнул Кирилл, и его голос сорвался на фальцет. Он дернулся всем телом, словно закрывая собой амбразуру, только амбразурой в данном случае была тарелка с помоями. — Всё в порядке! Всё замечательно! Не слушайте её!
Анна медленно повернула голову к мужу. Она смотрела на него так, словно впервые увидела у него на лице вторую голову, причем уродливую.
— Кирилл, что ты несешь? — спросила она тихо.
Но Кирилла уже несло. Механизм панического угодничества запустился на полную мощность. Он вцепился в край стола побелевшими пальцами и смотрел на официанта с подобострастием побитой собаки, которая виляет хвостом перед тем, кто только что её пнул.
— Простите мою жену, — затараторил он, и каждое его слово было как пощечина Анне. — У неё день тяжелый был. Нервы, сами понимаете. Женщины... Капризы... Суп отличный! Изумительный суп! Я просто в восторге. Такой необычный вкус, эта... текстура. Я именно такой и хотел! Холодный, освежающий! Правда, очень вкусно.
Официант, который еще секунду назад был в напряжении, расслабился. На его лице появилась едва заметная, презрительная ухмылка. Он прекрасно понимал, что происходит. Он видел перед собой классическую пару: истеричную бабу и мужика-тряпку, который готов сожрать землю из цветочного горшка, лишь бы не было конфликта.
— Так всё хорошо? — переспросил парень, лениво переминаясь с ноги на ногу. — Оставляем?
— Конечно! — Кирилл закивал так часто, что казалось, у него сейчас отвалится голова. — Обязательно оставляем! И, пожалуйста, принесите счет. Мы уже торопимся. Всё было великолепно, передайте шеф-повару мою благодарность.
Анна чувствовала, как кровь отливает от лица. Это было не просто предательство. Это было публичное унижение. Он выставил её городской сумасшедшей, вздорной бабой, которая цепляется к персоналу, в то время как он, благородный рыцарь, спасает бедного официанта от её нападок. Он обесценил её слова, её мнение и её желание защитить его же права.
Кирилл тем временем суетливо полез в карман пиджака, выудил бумажник. Его руки тряслись, когда он вытаскивал купюры. Одна, вторая, третья... Он клал на стол деньги, явно превышающие сумму заказа.
— Вот, возьмите, — он буквально всучил деньги официанту, даже не глядя в чек. — Сдачи не надо. Это вам. За беспокойство. За... понимание. Спасибо большое.
Официант хмыкнул, ловко сгреб купюры и, буркнув дежурное «спасибо, приходите еще», испарился.
За столиком повисла тишина. Кирилл выдохнул, вытер лоб салфеткой и, не поднимая глаз, снова взялся за ложку.
— Ну вот, — пробормотал он, отправляя в рот очередную порцию остывшего месива. — Всё уладили. Зачем было начинать? Видишь, какой приятный парень. А ты на него набросилась. Неудобно как вышло...
Он говорил и ел. Ел то, что вызывало у него рвотный рефлекс, лишь бы доказать свою правоту, лишь бы подтвердить свою ложь о том, что суп «изумительный».
Анна смотрела на него, и внутри у неё что-то оборвалось. Щелкнуло и затихло. Жалость, которая годами жила в ней, смешиваясь с любовью и материнским инстинктом «защитить и обогреть», вдруг испарилась. Осталась только холодная, кристальная ясность. Она видела перед собой не мужа, не партнера, не любимого мужчину. Она видела слизняка. Существо без хребта, которое принимает форму любого сосуда, в который его поместят.
— Положи ложку, — сказала она. Голос прозвучал глухо, как удар молотка по дереву.
— Что? — Кирилл поднял на неё затуманенный страхом взгляд.
— Я сказала, положи ложку. Прекрати жрать эти помои.
Она наклонилась к нему через стол. Её лицо было совсем близко к его лицу, и Кирилл инстинктивно отпрянул, вжимаясь в спинку стула. В глазах Анны не было истерики. Там была пустота выжженной земли.
— Официант принес тебе холодный суп, а ты сидишь и давишься, потому что боишься попросить разогреть! «Неудобно тревожить людей»? Я устала быть твоим рупором и решать твои проблемы! Мне нужен мужчина, а не тень!
— Аня, не начинай... — заскулил он, оглядываясь по сторонам. — Люди смотрят...
— Ты это серьезно? Ты сейчас заплатил ему тройную цену за то, что он плюнул тебе в тарелку. Ты извинился перед ним за меня. Ты назвал меня истеричкой перед посторонним сопляком, чтобы выгородить свою трусость.
— Да успокойся ты… Говорю: люди смотрят…
— Пусть смотрят, — оборвала она его. — Мне плевать на людей. Мне плевать на официанта. Мне стыдно за тебя, Кирилл. Ты слышал? Я устала быть твоим рупором и решать твои проблемы. Я устала выбивать тебе скидки, ругаться с ЖЭКом, договариваться с мастерами, пока ты прячешься в туалете. Я устала быть мужиком в этом браке.
Она выпрямилась, взяла свою сумку и встала из-за стола. Кирилл сидел, парализованный ужасом. Он понимал, что происходит что-то страшное, непоправимое, но его мозг отказывался это принимать.
— Куда ты? Мы же еще не досидели! — зашептал он, вскакивая со стула. Ножки противно скрежетнули по паркету, и этот звук в тишине дорогого ресторана показался пушечным выстрелом.
Кирилл затравленно огляделся. Ему казалось, что все посетители — эти нарядные, жующие люди, которые еще минуту назад не обращали на них внимания, — теперь замерли с вилками у ртов и с жадным любопытством наблюдают за их семейной драмой. Он съежился, чувствуя на себе эти воображаемые взгляды, которые жгли спину похлеще кнута.
Анна не обернулась. Она шла к выходу прямой, уверенной походкой, не замедляя шаг, словно разрезая душный воздух зала. Кирилл заметался. Он бросил прощальный, полный тоски взгляд на тарелку с недоеденным холодным супом, словно прощаясь с единственным союзником, схватил со стола свой телефон и бросился вдогонку.
— Аня, стой! Пожалуйста, тише! — сипел он ей в спину, семеня следом и пытаясь на ходу попасть рукой в рукав пиджака. — Ты устраиваешь сцену на ровном месте!
Проходя мимо того самого официанта, Кирилл инстинктивно втянул голову в плечи и выдавил из себя кривую, извиняющуюся улыбку. Он даже слегка кивнул парню, как бы говоря: «Простите нас, видите, какая ситуация, баба взбесилась, но я-то нормальный, я свой». Официант проводил его равнодушным, пустым взглядом, уже пересчитывая чаевые в уме.
В гардеробе Анна не дала ему подать пальто. Она сама сорвала его с вешалки, не дожидаясь гардеробщика, и начала одеваться резкими, рваными движениями, с силой загоняя пуговицы в петли. Гардеробщик, пожилой мужчина с уставшими глазами, всё понимал. Он смотрел на Кирилла не с осуждением, а с какой-то брезгливой жалостью, будто на нашкодившего щенка, которого сейчас вышвырнут на мороз. И от этого спокойного, проницательного взгляда Кириллу хотелось провалиться сквозь землю, просочиться в щели паркета, лишь бы исчезнуть.
Они вышли на улицу. Холодный осенний ветер ударил в лицо, взлохматил волосы, но он не остудил пылающие от стыда и негодования щеки Кирилла. Он чувствовал себя ограбленным. Униженным. И самое страшное — он искренне не понимал, за что. Ведь он всё сделал «правильно»: не скандалил, сгладил углы, заплатил, сохранил лицо перед персоналом. Почему же он теперь стоит на ветру, глядя в удаляющуюся спину жены, и чувствует, что привычный мир рушится?
Анна подошла к их машине, припаркованной у тротуара. Щелчок центрального замка в ночной тишине прозвучал сухо и резко, как взвод курок пистолета. Она открыла дверь, села на пассажирское сиденье и с силой захлопнула её, мгновенно отгородившись от него тонированным стеклом.
Кирилл еще несколько секунд стоял на тротуаре, хватая ртом холодный воздух и нервно теребя ключи в кармане. Ему было страшно садиться в эту машину. Там, внутри, его ждала не просто рассерженная жена. Там его ждал приговор. Но деваться было некуда. Он обреченно вздохнул, обошел капот и потянул ручку водительской двери, надеясь, что, может быть, за время пути ему удастся подобрать нужные, правильные слова, чтобы вернуть всё на свои места.
Домой ехали молча. Это было тяжелое, ватное молчание, от которого закладывает уши. Кирилл вел машину, вцепившись в руль так, будто это был единственный спасательный круг в открытом океане. Он смотрел строго перед собой, старательно игнорируя профиль жены, но Анна чувствовала, как его распирает от желания высказаться, оправдаться, перевернуть ситуацию с ног на голову.
Как только дверь квартиры захлопнулась, отсекая их от внешнего мира, Кирилла прорвало. Он швырнул ключи на тумбочку с таким звоном, словно это были гранаты. Его лицо, еще недавно бледное от страха перед официантом, теперь налилось пунцовой краской праведного гнева. В родных стенах, где не было свидетелей, он мгновенно осмелел.
— Ты довольна? — выкрикнул он, сдирая с себя пиджак и бросая его прямо на пуф в прихожей, чего никогда раньше не делал. — Ты устроила балаган! Натуральный базар! Я чуть со стыда не сгорел, пока ты отчитывала этого парня. Ты хоть понимаешь, как это выглядело со стороны?
Анна медленно сняла туфли, аккуратно поставила их на полку. Её спокойствие действовало на Кирилла как красная тряпка на быка. Он ждал крика, ответной истерики, чтобы на её фоне выглядеть разумным и сдержанным, но она молчала.
— Жуй молча, а я подаю на развод, мне нужен мужчина, а не тень, — повторила она свою фразу из ресторана, глядя ему прямо в переносицу. — Ты запомнил? Или повторить еще раз?
— Какой развод? Что ты несешь? — Кирилл нервно хохотнул, но в его глазах мелькнул испуг. Он прошел в гостиную, на ходу расстегивая ворот рубашки, который вдруг стал ему тесен. — Из-за супа? Аня, тебе лечиться надо. Это климакс? Гормоны? Ты готова разрушить семью, потому что тебе, видите ли, показалось, что я недостаточно жестко разговаривал с халдеем?
— Не из-за супа, Кирилл. Суп — это просто вишенка на торте из дерьма, которым ты кормишь меня последние пять лет, — Анна вошла следом за ним и встала посреди комнаты, скрестив руки на груди. — Вспомни прошлый месяц. Автосервис. Тебе выставили счет за замену масла и фильтров, которые они даже не трогали. Я же видела щуп, масло было черным! А ты что сделал?
Кирилл замер у окна, спиной к ней. Его плечи напряглись.
— Я не хотел ругаться, — буркнул он. — Мастера сказали, что это остаточное потемнение. Я не механик, чтобы спорить.
— Ты прекрасно знал, что тебя разводят! — голос Анны стал жестче. — Ты сам мне в машине ныл, что двигатель работает не так. Но когда вышел тот амбал в промасленном комбинезоне и рявкнул: «Платить будем?», ты достал карту и заплатил. Двадцать тысяч, Кирилл! Ты подарил им двадцать тысяч наших денег, потому что побоялся открыть рот.
— Деньги — это не главное! — он резко развернулся. — Нервы дороже! Я интеллигентный человек, я не умею хабалить, как ты! Да, я заплатил, чтобы не дышать этой грязью, чтобы уехать оттуда быстрее. Это называется воспитание, Аня! Воспитание! А не трусость.
— Воспитание? — Анна горько усмехнулась. — А когда доставщики бросили диван у подъезда, хотя доставка была оплачена до квартиры? Бросили в грязь, под дождь! И ты, «интеллигентный человек», вместо того чтобы позвонить в фирму и потребовать выполнения договора, потащил его сам. На пятый этаж. Без лифта. Ты сорвал спину, ты неделю лежал пластом, я колола тебе обезболивающее. А почему? Потому что водитель посмотрел на тебя косо и сказал, что у него спина болит? Ты пожалел здорового мужика, который тебя кинул, но не пожалел себя и меня.
— Я просто не люблю конфликты! — заорал Кирилл, срываясь на фальцет. Он начал метаться по комнате, хватая предметы и переставляя их с места на место: пульт от телевизора, статуэтку, книгу. — Почему ты всегда всё утрируешь? Я берегу свой внутренний покой! Я выше этого бытового хамства!
— Ты не выше, Кирилл. Ты ниже. Ты под плинтусом, — Анна говорила безжалостно, методично вбивая гвозди в крышку гроба их брака. — Ты прячешься за словом «интеллигентность», как за щитом. Но это не интеллигентность. Интеллигентный человек имеет достоинство. А у тебя его нет. Ты удобный. Ты для всех удобный — для официантов, для мошенников в автосервисе, для соседей, которые сверлят в два часа ночи. Ты для всех хороший, кроме своей жены.
— Ах, вот как мы заговорили! — Кирилл подскочил к ней, его лицо исказила гримаса обиды. — Я, значит, плохой? Я работаю, деньги в дом приношу, не пью, не бью тебя! Другие бабы молятся на таких мужей! А тебе всё мало! Тебе нужен кто? Бандит? Быдло, которое будет бить морды за холодный суп? Это твой идеал?
Он пытался атаковать, пытался укусить побольнее, чтобы отвлечь внимание от сути, но Анна видела его насквозь. За этой агрессией прятался маленький испуганный мальчик, который до смерти боится, что мама сейчас выключит свет и уйдет.
— Мне нужен мужчина, который способен защитить свои интересы. И интересы своей семьи, — ответила она тихо. — А ты... Ты даже свои интересы защитить не можешь. Ты ешь холодный суп и улыбаешься, потому что боишься, что о тебе плохо подумает посторонний мальчишка. Ты предаешь себя каждый божий день. И меня заставляешь в этом участвовать. Я устала быть твоим телохранителем, Кирилл. Я устала быть «бабой с яйцами», пока ты изображаешь из себя оскорбленную невинность.
— Ну и вали! — вдруг выпалил он, и в комнате повисла тишина. Кирилл сам испугался своих слов. Он ожидал, что она заплачет, начнет оправдываться, но Анна лишь кивнула, словно подтверждая какой-то свой внутренний вывод.
— Я никуда не «свалю», Кирилл. Это моя квартира, купленная до брака, если ты забыл. И ипотеку за неё закрывала я, пока ты искал себя и «берег нервы» на фрилансе, — она прошла к дивану, взяла подушку и бросила её ему под ноги. — Сегодня ты спишь здесь. А завтра мы решим, как будем делить твою коллекцию виниловых пластинок и твой страх перед жизнью.
— Ты не посмеешь, — прошептал он, глядя на подушку на полу. Весь его боевой запал испарился, плечи снова поникли. — Аня, ну хватит. Ну погорячились и будет. Давай я чай поставлю? С мятой. Ты же любишь с мятой.
Он попытался улыбнуться — жалкой, заискивающей улыбкой, той самой, которой он улыбался официанту час назад. И это стало последней каплей. Если до этого момента у Анны еще оставались крохотные сомнения, то сейчас, глядя на эту рабскую улыбку, она почувствовала, как к горлу подступает тошнота.
— Не надо чая, — сказала она, отворачиваясь. — Мне от тебя уже ничего не надо.
Она направилась в спальню, чувствуя спиной его растерянный, жалкий взгляд. Он не побежал за ней, не попытался остановить, не разбил вазу в порыве страсти. Он остался стоять посреди гостиной, глядя на брошенную подушку, и Анна знала, о чем он думает. Не о том, как вернуть жену. А о том, как же это неудобно, некомфортно и страшно — спать одному на диване.
Анна стояла у зеркала в ванной и методично, движение за движением, смывала с лица косметику. Ватный диск почернел от туши, словно впитал в себя всю грязь этого вечера. Она не плакала. Слез не было, была только сухая, звенящая пустота в грудной клетке — там, где еще утром жила привычка быть замужем. Дверь ванной приоткрылась без стука. В зеркале отразился Кирилл — помятый, с бегающими глазками, похожий на нашкодившего пуделя, который надеется, что хозяйка уже забыла о луже на ковре.
— Аня, нам надо поговорить, — начал он своим фирменным «рассудительным» тоном, который раньше действовал на нее как успокоительное, а теперь вызывал желание принять душ из кипятка, чтобы смыть этот липкий голос. — Ты не можешь вот так просто перечеркнуть семь лет брака из-за дурацкого ужина. Это инфантилизм. Мы взрослые люди. Давай обсудим это спокойно, без эмоций.
Анна отложила ватный диск и медленно повернулась к нему. В ярком, беспощадном свете галогеновых ламп каждая морщинка на его лбу, каждая пора на его носу казались ей отвратительно огромными. Она вдруг с кристальной ясностью поняла, что физически не может переносить его присутствие в замкнутом пространстве. От него пахло страхом — кислый, едва уловимый запах, который пробивался даже сквозь дорогой парфюм.
— Обсудим? — переспросила она тихо, опираясь поясницей о холодный край раковины. — Что именно, Кирилл? То, как ты дрожал перед официантом? Или то, что ты считаешь меня истеричкой за желание получить качественную услугу за свои же деньги?
— Да при чем тут официант! — Кирилл всплеснул руками, задев полотенце, которое мягко соскользнуло на пол. Он даже не нагнулся, чтобы поднять его. — Ты просто ищешь повод. Ты придираешься. Я дипломатичный человек, я стараюсь сглаживать углы, чтобы нам жилось спокойно! А ты вечно лезешь на рожон. Тебе нужен конфликт, тебе нужен адреналин, а я хочу покоя!
— Покоя? — Анна горько усмехнулась, глядя ему прямо в глаза. — Кирилл, ты путаешь покой с кладбищем. Ты заживо похоронил свое достоинство ради этого «покоя». Ты думаешь, я злюсь из-за супа? Господи, да плевать мне на этот суп. Я боюсь, Кирилл. Мне страшно с тобой жить.
Кирилл опешил. Он ожидал обвинений в жадности, в мягкотелости, но слово «страшно» выбило у него почву из-под ног.
— Чего тебе страшно? — пробормотал он растерянно. — Я что, маньяк? Я тебя пальцем не тронул…
— Именно, — кивнула Анна. — Ты безобидный. Ты настолько безобидный, что это становится опасным. Если завтра на нас нападут в переулке, ты отдашь им кошелек, ключи от квартиры, а потом извинишься, что у нас мало налички. А если они захотят чего-то большего… ты просто отвернешься, чтобы «не нагнетать конфликт». Ты сдашь меня, Кирилл. Ты сдашь меня любому, кто повысит на тебя голос: хамоватому чиновнику, соседу-алкоголику, врачу-недоучке. Ты предашь меня не со зла, а просто потому, что тебе будет «неудобно» спорить.
Кирилл побагровел. Слова ударили его больнее пощечины, попав в самую точку, в тот гнойник, который он годами прятал под пластырем «интеллигентности».
— Ты не смеешь так говорить! — взвизгнул он, делая шаг вперед. — Я мужчина! Я глава семьи!
— Ты не глава семьи, Кирилл. Ты — мой старший ребенок. Капризный, трусливый мальчик, которого я устала усыновлять, — Анна оттолкнулась от раковины и прошла мимо него, даже не задев плечом. Ей было противно к нему прикасаться.
Она вышла в коридор, где царил полумрак. Квартира, которую они столько лет обустраивали вместе, вдруг показалась ей чужой декорацией к плохому спектаклю. Все эти вазочки, подобранные шторы, совместные фотографии в рамках — всё это было ложью. Фасадом, за которым скрывалась пустота.
Кирилл выскочил за ней следом, хватая ртом воздух.
— И что теперь? — крикнул он ей в спину. — Развод? Вот так сразу? А как же ипотека? А как же отпуск в ноябре? Мы же билеты купили! А что я маме скажу?
Анна остановилась у двери спальни. Этот вопрос — «что я маме скажу» — стал финальным аккордом. Не «как я буду без тебя», не «прости меня», а «что скажет мама» и «что делать с билетами».
— Маме скажешь правду, — ответила она, не оборачиваясь. Голос ее звучал устало, но твердо. — Скажешь, что суп оказался слишком холодным, а ты — слишком удобным. А билеты... Билеты можешь забрать себе. Слетаешь с мамой. Вам будет о чем помолчать.
Она вошла в спальню. Щелчок замка прозвучал в тишине квартиры как выстрел контрольного в голову их браку.
Анна прислонилась спиной к закрытой двери и сползла на пол. В коридоре было тихо. Кирилл не ломился, не кричал, не умолял открыть. Она слышала лишь его шаркающие шаги удаляющиеся в сторону кухни. Скорее всего, он сейчас нальет себе того самого чая с мятой, сядет за стол и будет жалеть себя, прокручивая в голове диалог, где он выходит победителем.
Анна обхватила колени руками. Странно, но боли не было. Было чувство невероятного облегчения, словно она наконец-то сняла тесные туфли, в которых проходила целый день. Она вдруг поняла, что впервые за семь лет будет спать спокойно. Ей не нужно будет прислушиваться к его дыханию, не нужно будет думать за двоих, не нужно будет быть сильной за того, кто должен быть сильным сам.
Завтра будет тяжелый день. Будут слезы, дележ имущества, неприятные разговоры с родственниками, попытки Кирилла манипулировать чувством вины. Но это будет завтра. А сегодня она одна. И в этом одиночестве было больше честности и надежности, чем во всем их браке.
Анна встала, подошла к кровати и с наслаждением рухнула на прохладные простыни, раскинув руки. Она была свободна. Холодный суп, наконец-то, остался в прошлом…