Полина с трудом сдержала желание бросить тяжелую керамическую салатницу на пол. Звон посуды, громкий голос свекрови и молчание мужа слились в единый гул, от которого начинала раскалываться голова. Ей казалось, что она не хозяйка дома, а официантка в придорожном кафе, где клиент всегда прав, даже если откровенно грубит. Валентина Ивановна сидела во главе стола, демонстративно отодвинув тарелку с рагу.
— Виктор, сынок, ты это ешь? — спросила она, даже не глядя на невестку. — Мясо же жесткое. У нас в семье такое готовить было не принято. Мы желудки берегли.
Виктор, уткнувшись в телефон, лишь пожал плечами:
— Нормально, мам. Я привык.
Это «я привык» задело Полину сильнее, чем прямая критика. Словно жизнь с ней была не радостью, а вынужденной привычкой к неудобствам.
Полина вытерла руки о фартук. Она могла бы сейчас возмутиться или начать оправдываться, что говядина тушилась три часа. Но вместо этого она подошла к серванту.
Там стояла старинная резная шкатулка. С виду — обычный сувенир, но внутри был спрятан динамик. Это был подарок её отца, который всегда говорил: «Когда не хватает своих слов, ищи мудрость в чужих историях».
Полина молча поставила шкатулку в центр стола, между тарелкой мужа и локтем свекрови.
— Что это еще за фокусы? — нахмурилась Валентина Ивановна. — Мы разговариваем о твоем хозяйстве.
— А мы сейчас послушаем, — тихо, но твердо сказала Полина. — Вместо телевизора. Для аппетита.
Она нажала кнопку. Мягкий голос диктора наполнил кухню. Полина выбрала этот рассказ не случайно. Она нашла его вчера и берегла как последнее средство.
«Жила-была одна женщина, которая так сильно любила своего сына, что решила прожить за него его жизнь», — начал голос из шкатулки.
Валентина Ивановна фыркнула и потянулась за хлебом. Виктор наконец оторвался от экрана.
Сюжет рассказа был прост и страшен в своей обыденности. Мать из лучших побуждений разрушала каждый брак сына, находя изъяны в любой его избраннице. Она победила всех. И осталась одна в огромной квартире со стареющим сыном, который так и не научился быть мужчиной, потому что мама всегда знала лучше.
В кухне стало очень тихо. Только голос чтеца рассказывал о том, как мать в старости просила воды, а сын не подал, потому что привык, что «мама сама всё знает».
Валентина Ивановна перестала жевать. Она сидела прямо, шея её начала медленно багроветь. Она узнавала себя. Не могла не узнать эти интонации, эти фразы, которые автор словно подслушал в их доме.
— Выключи эту ерунду, — резко сказала она, когда в рассказе прозвучала фраза о «неблагодарной невестке», которую выжили из дома. — Глупости какие-то. Давят на жалость.
Полина не пошевелилась.
— Почему, Валентина Ивановна? Дослушаем до конца. Там финал интересный.
— Я сказала, выключи! — свекровь повысила голос, и её рука потянулась к шкатулке, чтобы смахнуть её со стола.
И тут случилось то, чего Полина ждала меньше всего.
Виктор перехватил руку матери. Его пальцы сжали её запястье — осторожно, но ощутимо.
— Оставь, мам, — сказал он. Голос его звучал твердо, незнакомо. — Пусть договорит.
— Ты что, Витя? — она опешила, глядя на сына так, словно он вдруг заговорил на иностранном языке. — Ты позволяешь ей меня воспитывать? Этими... сказками?
— А это сказка? — Виктор посмотрел ей прямо в глаза. — По-моему, это хроника. Наша с тобой хроника.
Рассказ закончился. Диктор произнес последние слова: «Любовь — это когда ты отпускаешь, чтобы человек мог дышать. А если ты душишь, это не любовь».
Тишина в комнате стала осязаемой.
Валентина Ивановна встала. Стул с противным скрипом проехал по полу.
— Я поняла, — процедила она, глядя поверх головы Полины. — Мне здесь не рады. Я к вам со всей душой, с советами, а вы мне — гадости в лицо тычете. Ноги моей здесь больше не будет.
Она ждала. Ждала, что Виктор вскочит, начнет извиняться, удерживать, как делал это всегда.
Полина замерла, сжав край столешницы. Сейчас решалось всё.
Виктор медленно взял вилку. Наколол кусочек того самого мяса.
— Как знаешь, мам, — сказал он спокойно. — Если ты считаешь правду гадостью, то, может, действительно лучше пока не приходить. Нам нужно побыть своей семьей. Без советов.
Валентина Ивановна открыла рот, закрыла его, хватая воздух. Её главное оружие — обида — дало осечку. Она резко развернулась и вышла в прихожую.
Полина слышала, как свекровь одевается — с шумом, гневно. Хлопнула входная дверь.
Виктор сидел, глядя в свою тарелку. Потом поднял глаза на жену. Взгляд у него был усталый, но ясный. Словно он проснулся.
— Вкусно, — сказал он, прожевав мясо. — Нормальное рагу. Чего она взъелась?
Полина выдохнула. Плечи, которые были напряжены весь вечер, наконец расслабились. Она подошла к столу, положила руку на плечо мужа.
— Может, компота налить?
— Налей. И... Полин?
— Да?
— Включи что-нибудь еще. Только повеселее. Про путешествия, например. Или про то, как люди дома строят.
С того вечера шкатулка стала центром их стола. Они больше не включали телевизор с его шумом. Каждый ужин — новая история. Иногда смешная, иногда грустная, но всегда — о чем-то важном.
Валентина Ивановна позвонила через месяц. Голос был сдержанный, без привычных командирских ноток. Попросилась в гости на выходные. Полина разрешила, но предупредила: ужин ровно в семь, и за столом они слушают рассказы. Свекровь пришла, съела рагу молча и даже сказала «спасибо».
Полина смотрела на резную крышку шкатулки и думала о том, что иногда не нужно кричать, чтобы быть услышанной. Достаточно просто найти правильную историю и вовремя нажать кнопку.