— Не слишком ли быстро ты оправилась, Мариночка? — ядовитый голос золовки, Тамары, разрезал гулкое пространство коридора. — Брат еще в могиле не остыл, а ты уже пальто нараспашку и румянец во всю щеку. Конечно, отмучилась, сбросила ярмо. Теперь заживешь в свое удовольствие на Сережину пенсию да в его квартире?
Марина замерла, не донеся руку до вешалки. В прихожей было тесно от черных пальто и запаха корвалола, смешанного с ладаном. Поминки закончились, гости расходились, и Тамара, сестра покойного Сергея, наконец-то дала волю накопившемуся яду.
— Я восемь лет за ним ухаживала, Тамара, — тихо, но твердо ответила Марина, глядя прямо в припухшие глаза золовки. — Восемь лет я не спала ночами, мыла, кормила и лечила. Я имею право не рыдать напоказ.
— Ухаживала она! — фыркнула Тамара, заматывая толстую шею шарфом. — Долг супружеский исполняла, не более. Квартира-то эта Сережина, родительская наша. Ты тут, по сути, приживалка. Так что не больно-то хозяйничай. Мы с нотариусом еще поговорим, кому и что причитается.
Дверь за золовкой захлопнулась с таким грохотом, что в серванте звякнули рюмки.
Марина осталась одна. В квартире стоял тяжелый, спертый воздух, который не выветривался годами. Ей хотелось упасть на стул и закрыть глаза, но слова Тамары задели за живое. «Приживалка».
Она прошла в комнату, где еще вчера стояла медицинская кровать. Теперь там было пусто, только на полу остались вмятины от колесиков. В углу, за шкафом, Сергей хранил свой старый кожаный дипломат. Он всегда запирал его, даже когда уже с трудом говорил, знаками показывал — не трогай. Марина и не трогала. Зачем ей его железки и старые чертежи?
Но теперь хозяина не было. А слова про нотариуса и наследство тревожили. Нужно было найти документы на квартиру, чтобы завтра же утереть нос наглой родне.
Замок на дипломате поддался легко — механизм давно заржавел. Марина откинула крышку.
Сверху лежали не чертежи. Там лежала плотная папка с файлами, перетянутая банковской резинкой. Марина достала первую бумагу. Это был кредитный договор. Сумма с шестью нулями заставила её сердце пропустить удар. Кредит был взят восемь лет назад, под залог их дачи и гаража.
— Господи, Сережа, зачем? — прошептала она, листая страницы дрожащими пальцами.
Следом выпал другой документ. Свидетельство о расторжении брака. Дата — август того же года. За месяц до инсульта.
Марина перечитала бумагу трижды. Фамилии, даты, печать ЗАГСа. Всё совпадало. Пока она то лето жила на даче, выращивая помидоры и закатывая банки на зиму, Сергей тайком развелся с ней. Без скандалов, без раздела имущества — видимо, указал, что споров нет, или подделал её согласие. Она ведь доверяла ему безоговорочно, почту из ящика всегда забирал он.
Боль ударила не сразу. Сначала пришло оцепенение. Она сидела на полу, сжимая в руках бумажку, которая перечеркивала тридцать лет их жизни.
В папке нашлось и объяснение. Распечатки бронирования билетов в один конец. Договор купли-продажи недвижимости в Сочи, оформленный на некую Валентину Кораблеву. И фотография: Сергей, еще здоровый, крепкий, обнимает за талию вульгарную блондинку в ярком сарафане. На обороте размашистым почерком мужа: «Моей Валечке. Начинаем жизнь с чистого листа. Скоро буду».
Картина сложилась мгновенно, жестко, как удар хлыстом.
Он продал всё, что мог. Влез в долги. Развелся с «надоевшей старухой» Мариной. Отдал все деньги этой Валентине, чтобы та купила им домик у моря. А потом...
А потом Валентина исчезла. Марина нашла в глубине портфеля скомканное заявление в полицию, которое Сергей так и не отнес. Видимо, понял, что его кинули. Деньги ушли, квартиры в Сочи нет, молодая любовница испарилась. Удар, скачок давления, инсульт.
И вот он лежал. Восемь лет. Парализованный, беспомощный. А она, Марина, «бывшая жена», о которой он вытер ноги, меняла ему памперсы, кормила с ложечки протертым супом и жалела, жалела, жалела...
— Так вот почему ты отводил глаза, — сказала Марина в пустоту.
Она вспомнила его взгляд. Ей казалось — это благодарность. А это был животный страх. Он боялся, что она откроет портфель. Боялся, что она узнает правду и вышвырнет его, беспомощного предателя, на улицу. Он восемь лет жил в аду собственного обмана, каждый день ожидая разоблачения.
Звонок в дверь заставил её вздрогнуть.
На пороге стояла соседка, Ольга. В руках у неё была бутылка настойки и тарелка с нарезкой.
— Мариш, я видела, твои мегеры ушли. Давай помянем по-человечески? Ты же света белого не видела, вся иссохла с этим уходом.
Марина молча посторонилась, пропуская соседку. Они прошли на кухню. Ольга разлила настойку, но Марина к рюмке не притронулась. Она положила на стол свидетельство о разводе и кредитный договор.
Ольга, надев очки, долго вчитывалась. Потом сняла очки, посмотрела на Марину, снова на бумаги.
— Это что же получается? — голос соседки сел. — Он тебя бросил, обокрал, а ты за ним... горшки выносила?
— Выходит так, Оля. Он хотел красивой жизни. А получил восемь лет тюрьмы в собственном теле. И тюремщицей была я. Только я об этом не знала.
— А деньги? Кредит этот огромный? — Ольга испуганно ткнула пальцем в договор. — Это же миллионы! Тебе теперь выплачивать? Ты же наследница!
Марина горько усмехнулась.
— В том-то и дело, Оля. Тамара сегодня кричала, что квартира родительская, что я никто. А ведь она права оказалась. Только не так, как думала.
В голове Марины вдруг стало кристально ясно. План созрел мгновенно, холодный и острый, как скальпель хирурга.
— Квартира эта, Оля, приватизирована была только на Сергея. Я прописана, но доли не имею. Дача, которую он заложил банку, тоже на нем была.
— Так тебя же выгонят! — всплеснула руками соседка. — Банк заберет всё за долги! Или Тамарка отсудит!
— Не заберет, — Марина встала и подошла к окну. На улице начиналась весна, грязный снег таял, обнажая черный асфальт. — Потому что я — посторонняя женщина. Мы в разводе, Оля. Официально. Уже восемь лет.
Она повернулась, и соседка с удивлением заметила, что плечи Марины расправились, а в глазах появился незнакомый, жесткий блеск.
— Если бы мы были женаты, я бы как пенсионерка имела обязательную долю в наследстве, а вместе с ней получила бы и его долги. Банк раздел бы меня до нитки, высчитывал бы половину пенсии. А так... Я бывшая жена. Кредит он брал уже после развода — по дате посмотри. Это его личный долг.
— А квартира? Тамара же...
— Вот именно, Тамара, — перебила Марина. — Тамара — родная сестра. Наследница второй очереди, раз детей и жены нет. Она сегодня так рвалась вступить в права, грозилась нотариусом. Вот пусть и вступает.
Марина взяла телефон. Руки не дрожали. Она нашла в списке вызовов номер золовки.
— Алло, Тамара? Не спишь? — голос Марины был ровным, почти ласковым. — Ты была права сегодня. Я тут бумаги разобрала. Сергей действительно оставил всё родной крови. Тебе.
В трубке послышалось недоверчивое сопение, потом жадный голос золовки:
— Что, совесть проснулась? Документы на квартиру нашла?
— Нашла, Тамара. И не только на квартиру. Приезжай завтра с утра. Я тебе всё передам. И ключи, и документы. Я тут, как ты верно заметила, никто. Вещи свои соберу и съеду к маме в деревню, дом там хоть и старенький, но мой. А ты владей. По закону.
Она нажала «отбой» прежде, чем золовка успела извергнуть поток лицемерных благодарностей.
— Ты что творишь? — прошептала Ольга. — Ты же ей квартиру даришь!
— Я ей дарю долг, который в два раза больше стоимости этой убитой «хрущевки», — жестко ответила Марина. — Тамара жадная. Она побежит к нотариусу в первый же день, подаст заявление на открытие наследственного дела. Вступит в права. А когда банк предъявит претензии по кредиту с набежавшими за восемь лет процентами — будет уже поздно. Наследник отвечает по долгам умершего в пределах стоимости полученного имущества. Квартиру заберут, дачу заберут, еще и нервы вымотают судами.
Марина взяла фотографию Сергея с Валентиной, порвала её на мелкие клочки и бросила в мусорное ведро.
— Он думал, что обманул меня, Оля. Думал, что оставил ни с чем. А вышло, что своим предательством он меня спас. Если бы не этот тайный развод, я бы сейчас до конца дней платила за его мечту о домике у моря. А так... Я свободна.
— А как же... обида? — тихо спросила соседка.
— Обида? — Марина посмотрела на пустую комнату. — Нет обиды. Есть чувство, будто я наконец-то вынесла из дома тяжелый, дурно пахнущий мусор.
На следующее утро Марина встретила Тамару на пороге с чемоданом. Золовка сияла, выхватывая ключи из рук бывшей невестки.
— Ну вот и правильно, — приговаривала Тамара, оглядывая прихожую хозяйским взглядом. — Давно надо было порядок навести. А долги... какие там долги за коммуналку? Я оплачу, не переживай.
— Там все бумаги в папке, на столе, — сказала Марина, застегивая пальто. — И за коммуналку, и остальные. Разберешься. Ты женщина умная.
Марина вышла из подъезда. Солнце слепило глаза, звонко чирикали воробьи. Она вдохнула полной грудью холодный весенний воздух. В кармане лежало только пенсионное удостоверение и билет на электричку.
Она не стала рассказывать Тамаре главного. В той папке, под договором кредита, лежал еще один документ, который Марина нашла на самом дне дипломата. Справка из банка о страховании жизни заемщика. Сергей, оформляя кредит, поставил галочку в графе «Страхование».
Вот только выгодоприобретателем в случае смерти заемщика в полисе была указана не «жена», а конкретное лицо по фамилии. И фамилия эта была не Кораблева. Видимо, в тот момент, ослепленный страстью, но всё же расчетливый инженер Сергей решил перестраховаться на случай, если с Валентиной не выгорит, и указал единственного человека, которому действительно верил.
В полисе черным по белому было написано: «Выгодоприобретатель: Семенова Марина Павловна».
Страховая закроет кредит перед банком. Квартира достанется Тамаре чистой, без обременений, тут уж ничего не попишешь. Но остаток страховой суммы — а там, судя по условиям, выплата была вдвое больше тела кредита из-за смерти по болезни — получит Марина.
Она улыбнулась своим мыслям. Тамара получит старую квартиру, провонявшую лекарствами. А Марина получит свободу и средства, чтобы начать жизнь сначала.
— Прощай, Сережа, — сказала она, глядя на окна четвертого этажа. — Спасибо за развод. Это был твой лучший подарок.
Она поправила сумку на плече и зашагала к вокзалу, впервые за восемь лет не оглядываясь назад.