Дзеновский Библиотекарь - Артур Васильев

— Глотай, гаденыш! — крикнула пожилая женщина и тряхнула трёхлетнего мальчика за плечи. Марина смотрела на экран телефона и не могла поверить в то, что видит. Они поженились, когда Марине исполнилось двадцать семь. Вячеслав — внимательный, надёжный, из тех мужчин, рядом с которыми чувствуешь себя в безопасности — казался подарком судьбы. Его мать, Галина Степановна, с первого дня держала дистанцию. Не навязывалась, улыбалась ровно и приветливо, и Марина решила: вот она, идеальная свекровь. Такие встречают не каждый день...

Лёха замахнулся мокрым полотенцем, и тяжёлый хлопок эхом отозвался в тихой кухне. Марина не вскрикнула, только вжалась в угол, прикрывая голову руками. От полотенца пахло сыростью и дешёвым кондиционером. Второй удар пришёлся по спине, третий — по плечу. — Суп пересолила! — его голос был хриплым от крика. — Я тебе сколько раз говорил! Я на работе пашу, а ты тут даже посолить нормально не можешь! Он не видел её лица. Видел только согнутую спину, старый застиранный халат. Это злило его ещё больше. Ему нужна была реакция — слёзы, оправдания, чтобы было на что снова кричать...

— Выметайся, я сказал! Время вышло. — Сергей пнул мой дорожный сумку, и та, глухо шурша, отлетела к вешалке. — Ты думала, я шучу? Квартира моя. Я на нее зарабатывал, пока ты в декретах сидела. Он нависал надо мной, красный, потный, торжествующий. В коридоре пахло его дорогим одеколоном и перегаром — гремучая смесь, которую я терпела последние три года. — Сережа, это совместно нажитое имущество, — спокойно ответила я. Я не плакала. Слёз не было, только сухая, холодная ярость, сжатая в пружину где-то в районе солнечного сплетения...

— На колени! Я сказал, живо на колени перед матерью! Или ты сейчас же просишь прощения и подписываешь бумаги, или мы с тобой разговариваем в суде! Он стоял посреди нашей гостиной, указывая дрожащим пальцем на ковер перед креслом, где, словно императрица в изгнании, восседала Тамара Игоревна. Свекровь демонстративно держала у носа платочек, всем своим видом выражая смертельную обиду. Я смотрела на мужа и не узнавала человека, с которым прожила три года. Казалось, передо мной незнакомец с перекошенным от злобы лицом...

— Ты специально этот сыр купила, чтобы меня отравить? Он же резиной отдаёт! Неужели мой сын на нормальные продукты не зарабатывает? — упаковка «Российского» с глухим стуком приземлилась на кухонный стол прямо перед моим носом. Валентина Семеновна стояла надо мной, уперев руки в бока. Это был её фирменный жест, означавший начало воспитательного процесса. Четвёртый день её визита тянулся. Мы с мужем жили в стандартной двухкомнатной квартире, и присутствие свекрови превращало наше существование в игру на выживание...

— Посмотрите на этот линолеум! Это же рассадник заразы! А запах? Вы чувствуете этот запах? Тут явно не проветривали неделю, чтобы скрыть перегар! — Вероника Павловна тыкала узловатым пальцем в идеально чистый пол прихожей, даже не потрудившись снять уличную обувь. Я стояла в дверном проеме кухни, сжимая в руках кухонное полотенце так, что ткань затрещала. Две женщины из опеки, Ольга Сергеевна и её молодая помощница, переминались с ноги на ногу в тесном коридоре нашей «двушки». Свекровь привела их...

– Подавитесь вы своими метрами! – Ленка швырнула ключи на стол с таким звоном, будто кинула горсть мелочи нищему. – Значит, Павлику – всё, а мне – объедки с барского стола? Чайная ложка в моей руке дрогнула, расплескав бурую лужицу на скатерть. Муж, Сергей, только крякнул и сжал кулаки так, что костяшки побелели. Мы знали, что разговор будет тяжелым, но не думали, что родная дочь выставит нам счет за свою жизнь. – Лена, какие объедки? – я старалась говорить ровно, хотя внутри всё сжалось. – Тебе на двадцатилетие однушку подарили...

Регина Спиридоновна ущипнула ткань моего рукава двумя пальцами, словно поднимала за хвост дохлую мышь. – Синтетика? – её накрашенные губы скривились. – Олег, ты бы хоть намекнул, что у нас сегодня «вечер благотворительности». Я бы велела накрыть на кухне, а не в гостиной. Я посмотрела на жениха. Олег низко склонился над тарелкой с ризотто, старательно выискивая там несуществующие косточки. Его уши полыхали, как пионерские галстуки, но он молчал. – Это кашемир, Регина Спиридоновна, – спокойно ответила я, кладя рядом с прибором свой телефон...

— Ты выгнала меня из этой квартиры, когда я был нищим студентом, а теперь, когда ноги отказали, просишь помощи? — Андрей не кричал. Он говорил тихо, но от этого его голос звучал страшнее, чем грохот падающей посуды. Светлана Петровна, ссохшаяся на широкой двуспальной кровати, напоминала старую, забытую на чердаке куклу. Она попыталась приподняться, опираясь на локоть, но тут же со стоном рухнула обратно в подушки. — Андрюша, ну кто старое помянет... Я же мать, — прохрипела она, облизывая сухие губы...

Голос матери в трубке хрипел, перебиваемый механическим баритоном вокзального диктора. — Марин, мы на Павелецком. Забери нас. Сейчас, дочка. Я стояла в темном коридоре, прижимая телефон к уху так, что нагрелось стекло. Три часа ночи. За стеной спал муж Сергей. Воздух пах свежей штукатуркой и тем самым спокойствием, которое этот звонок разбил, как кирпич, брошенный в окно. — В смысле «не пустил»? — я старалась говорить тихо, но слова вылетали резко. — Вы же неделю назад добровольно продали свою «трешку», чтобы вытащить его из долговой ямы...

Жирное пятно от гуляша расползалось по бежевой итальянской скатерти, как географическая карта позора. Вера Павловна замерла с ложкой в руке, чувствуя, как к шее подступает душная волна жара. Она всего лишь хотела положить добавку внуку, но артритные пальцы предательски разжались. — Ну, приехали, — выдохнул Кирилл. Он не кричал, нет. Он просто с брезгливостью отложил вилку, и этот тихий звон металла о фарфор резанул по нервам больнее крика. — Мам, я же просил не трогать. У нас для этого есть здоровые люди...

Запах перегара на кухне стоял такой плотный, что его хотелось разгонять руками, как дым от сырых поленьев. Я стояла спиной к сыну и с остервенением оттирала от тарелки присохшую гречку, лишь бы не видеть его лица. — Мать, не доводи, — голос Павла звучал как скрежет металла по стеклу. — Пятьсот рублей. Трубы горят. Завтра отдам. — С чего отдашь? — я не выключила воду. Шум струи был моим щитом. — Ты полгода нигде не работаешь. С моей пенсии? — Устроюсь я! С Толиком на стройку пойдем! — стул проскользнул ножками по линолеуму...