Юлия чуть не споткнулась о картонную коробку, грубо замотанную скотчем, которая перегородила половину прихожей. На боку черным маркером было выведено: «Посуда. Мама». Внутри что-то жалобно звякнуло. Юлия замерла, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Она не планировала переезд и уж точно не давала разрешения превращать свою уютную, выстраданную «трешку» в склад.
Из кухни вышел Стас. Он был в домашней футболке, с рулеткой в руках и выглядел так по-хозяйски уверенно, что Юлии на секунду показалось, будто это она здесь гостья.
— О, пришла? — он чмокнул ее в щеку, не замечая напряжения. — А я тут прикидываю, как мебель переставить. Слушай, вот это кресло придется вынести. Оно полкомнаты занимает, а толку ноль.
Юлия посмотрела на старое, потертое кожаное кресло в углу. Любимое кресло отца. Единственное место в доме, где она чувствовала себя в полной безопасности.
— Кресло останется, — сказала она тихо, но твердо. — И что это за коробки в коридоре, Стас?
Стас отмахнулся, щелкая рулеткой.
— Да это мамины сервизы. Я же тебе говорил, мы потихоньку вещи перевозим.
— Кому «нам»? — Юлия поставила сумку на пол.
— Ну как кому? Родителям.
Он произнес это так просто, словно речь шла о покупке хлеба. Юлия почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Подожди. Каким родителям? Твоим? Сюда?
— Ну конечно. Юль, ты чего? — Стас искренне удивился, глядя на нее как на неразумного ребенка. — У них в квартире ремонт нужен, капитальный. Трубы менять, полы вскрывать. Жить там нельзя будет минимум полгода. А у тебя тут три комнаты. Мы с тобой в спальне, отец в кабинете, мать в большой комнате. Места достаточно.
Юлия смотрела на своего жениха и видела перед собой совершенно незнакомого человека.
— Ты решил поселить своих родителей в моей квартире на полгода, даже не спросив меня?
— А зачем спрашивать? Мы же семья, — он пожал плечами. — Почти семья. У нас всё общее. Я маме уже сказал, что они могут в выходные заезжать. Грузчиков заказал.
— Отмени грузчиков.
Стас перестал улыбаться.
— В смысле?
— В прямом. Никто сюда не переедет. Это мой дом, Стас. Не общежитие и не перевалочный пункт. Это мое личное пространство.
— Ты сейчас серьезно? — его голос стал жестким. — Моей матери дышать цементной пылью, потому что тебе, видите ли, «пространство» нужно?
— Есть съемное жилье. Есть гостиницы.
— Зачем тратить деньги, если есть свободная жилплощадь? — Стас искренне не понимал. Для него ресурсы Юлии уже давно стали их общими ресурсами, которыми он мог распоряжаться. — Ты ведешь себя как эгоистка. Я думал, ты добрее.
Он подошел к отцовскому креслу и небрежно пнул его носком тапка.
— И этот старый хлам я все равно вынесу. Маме нужна светлая комната, а этот гроб только пыль собирает.
Этот пинок по креслу стал последней каплей. Словно он ударил не по мебели, а по памяти отца и по праву Юлии быть собой. Пелена влюбленности упала мгновенно, с оглушительным звоном, как тот сервиз в коробке.
— Это не хлам, — Юлия говорила очень спокойно. — Это моя жизнь. А вот ты в ней, кажется, лишний.
— Ой, давай без драмы, — поморщился Стас. — Попсихуешь и успокоишься. В субботу приедет машина. Освободи полки в шкафу.
Он повернулся, чтобы уйти на кухню, уверенный, что разговор окончен. Уверенный, что она проглотит и уступит.
— Ключи, — сказала Юлия.
Стас замер.
— Что?
— Ключи от квартиры. Положи на тумбочку.
Он медленно обернулся, на лице играла злая усмешка.
— Ты сейчас из-за ремонта сцену устраиваешь? Или из-за кресла этого? Юль, это смешно. Ты рушишь нашу свадьбу из-за ерунды.
— Это не ерунда! — крикнула она. — Нет! Не из-за кресла! А из-за того, что ты — идиот!
Она выдохнула это слово, и ей стало невероятно легко.
— Ты идиот, который решил, что меня можно не спрашивать. Что меня можно подвинуть в моем же доме. Ключи на стол. И коробку свою забирай. Сейчас же.
— Ты пожалеешь, — прошипел Стас, швыряя связку ключей на обувницу. — Прибежишь еще, когда поймешь, что одной в этих стенах тошно. Кому ты нужна с таким характером?
— Уходи.
Он ушел, громко хлопнув дверью. Юлия осталась стоять в прихожей. Она смотрела на закрытую дверь, на коробку с чужой посудой, на отцовское кресло. Тишина в квартире была абсолютной. Но это была не пугающая тишина одиночества, а прозрачная тишина свободы.
Юлия подошла к креслу, села, положила руки на потертые подлокотники. Впервые за долгое время она чувствовала себя дома.
Времена года сменяли друг друга, стирая обиды.
Прошел год.
Юлия продала ту самую трехкомнатную квартиру. Слишком много в ней было теней прошлого. На вырученные деньги она сделала то, о чем мечтала еще девочкой, зачитываясь романами в папином кресле.
Она купила небольшое помещение на первом этаже в центре, с огромными окнами. Сделала ремонт, поставила стеллажи до самого потолка, заполнила их книгами. В воздухе теперь всегда пахло корицей, свежей выпечкой и типографской краской.
В тот вторник Юлия стояла за стойкой, протирая бокалы. Колокольчик над дверью звякнул.
— Добрый день, у нас сегодня... — начала она привычно и осеклась.
На пороге стоял Стас. Он изменился — потяжелел, под глазами залегли тени, куртка выглядела несвежей. Он оглядывал уютный зал, полки с книгами, столики, и его взгляд остановился на Юлии. Она выглядела потрясающе: в стильном фартуке, с новой стрижкой, спокойная.
— Юля? — он сделал неуверенный шаг вперед. — Это... твое?
— Мое, — она улыбнулась. Вежливо. Как улыбаются случайному клиенту.
— Слушай, я... — он замялся, теребя пуговицу. — Я тут мимо проходил. Слышал, ты квартиру продала. Подумал, может, случилось что. А ты, оказывается, бизнесвумен.
Он попытался улыбнуться той самой, когда-то обезоруживающей улыбкой, но вышло жалко.
— У меня все хорошо, Стас.
— Я скучал, знаешь, — вдруг выпалил он, понизив голос. — С родителями тяжело. Они так и живут со мной, ремонт затянулся... Я часто думал, что был неправ тогда. Сгоряча наговорил. Может... может, кофе попьем? Поговорим?
Юлия смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни злости, ни торжества. Он был просто страницей, которую она давно перелистнула.
— Проходи, — сказала она ровно. — У нас сегодня отличный кофе. Тебе понравится.
Стас просиял, уже готовый шагнуть за стойку, в ее личное пространство, как раньше.
— Правда?
— Правда. Садись за любой свободный столик, официант подойдет.
Она повернулась к нему спиной, чтобы взять бутылку с сиропом.
— Юля... А как же мы? — растерянно спросил он.
— А «мы» — это старая книга, Стас. Я ее закрыла и сдала в макулатуру.
Она включила кофемашину. Шум пара заглушил его попытку что-то ответить. Юлия взяла маркер, чтобы написать на стаканчике имя следующего гостя, и поняла, что наконец-то пишет свою собственную историю. И начинается она прямо здесь.