Иван споткнулся о чужой сланец тридцать пятого размера, брошенный прямо у порога, и едва сдержал ругательство. В нос ударил тяжелый дух пригоревшего маринада и дешевого табака — смесь, которая за последние три года, казалось, въелась в обшивку дома. Он сжал в кармане ключи от машины, чувствуя себя не владельцем, который исправно платит ипотеку, а назойливым квартирантом, вернувшимся не вовремя.
На веранде гремела музыка. Кто-то из племянников громко требовал мороженое. Иван на секунду зажмурился, мечтая только об одном: чтобы эта пестрая, шумная карусель под названием «родня» исчезла.
Он прошел на участок. Картина была привычной до тошноты.
Его старший брат Паша лежал в гамаке — том самом, плетёном, который Иван заказывал для себя, чтобы читать книги. За три лета Иван лежал в нём ровно пять минут, пока примерял в магазине. Сейчас Паша, свесив ногу, лениво раскачивался и держал банку пива на животе.
— О, Ванёк прибыл! — гаркнул брат, не делая попытки встать. — Ты уголь взял? А то у нас кончился, мясо уже готово. И это, светлого бы ещё захватил.
Иван остановился. Терпение, которое он копил месяцами, вдруг иссякло. Просто и беззвучно.
— Угля не будет, — сказал он тихо, но так, что Паша перестал качаться.
— В смысле? Магазин закрыт, что ли?
Иван подошел к мангалу, где жена брата, Люда, переворачивала шампуры. Рядом суетилась мама, нарезая огурцы в салатник. Все они вели себя здесь по-хозяйски. Они знали, где лежат вилки, куда девать мусор (обычно — в кучу за сараем) и как тратить дрова, которые Иван колол прошлые выходные.
— В прямом, Паша. Магазин открыт. Но аттракцион невиданной щедрость закрыт.
Мама подняла голову, вытирая руки о передник.
— Ванечка, ты чего такой хмурый? Устал с дороги? Садись, сейчас Людочка тебе положит.
— Я не хочу, чтобы мне клали в моем доме, мам. Я хочу покоя.
Он подошел к музыкальной колонке и резко выдернул шнур из розетки. Музыка оборвалась, и стало слышно, как шкварчит мясо и как где-то далеко лает собака.
— Эй, ты чего творишь? — Паша наконец соизволил вылезти из гамака. Лицо его побагровело от злости. — Мы тут отдыхаем вообще-то. Семьей.
— Вот именно. Вы отдыхаете. А я плачу. Я плачу за свет, который вы жжете сутками. За воду. За продукты, которые вы сметаете за день. За этот гамак, в котором ты протираешь штаны.
— Ты деньгами попрекаешь? — возмутилась Люда, бросив щипцы для мяса. — Родную кровь?
— Я не попрекаю. Я подвожу итог.
Иван достал из кармана телефон, посмотрел на время.
— У вас час на сборы.
Разговор оборвался. Мама схватилась за сердце — жест отработанный, театральный.
— Ваня... Ты что говоришь? Это же наше родовое место. Мы сюда душу вкладываем!
— Мам, «душу» вкладываю я — в виде ежемесячных платежей банку. А вы вкладываете только мусор в контейнеры. Я покупал эту дачу, чтобы мы с женой могли выдохнуть после работы. А не для того, чтобы работать здесь обслуживающим персоналом.
— Ты мать выгоняешь? — Паша шагнул вперед, сжимая кулаки. — Совсем одурел? Мать! Из дома!
— У мамы есть своя прекрасная квартира в городе, — спокойно ответил Иван, не отступая. — И у тебя есть жилье. А это — мой дом. И я хочу побыть в нем один.
— Да мы для тебя... — начал брат, но Иван перебил.
— Что для меня? Грядки вскопали? Я просил газон. Забор покрасили? Я просил не трогать, я хотел другой цвет. Вы всё делаете для себя. Собирайтесь.
Паша сплюнул на траву.
— Ну и оставайся. Поехали, мать. Не нужны мы ему. Зазнался.
Сборы были громкими. Люда гремела посудой, демонстративно сваливая еду в пакеты. Мама сидела на крыльце и плакала, причитая, что вырастила черствого человека. Паша носил сумки, бросая на Ивана тяжелые взгляды.
Иван стоял у ворот и смотрел. Он не чувствовал вины. Только усталость и странное, забытое ощущение права на собственную территорию.
Когда задние фонари машины брата скрылись за поворотом, Иван закрыл ворота.
Он вернулся на участок. На траве валялась забытая детская панамка и смятая банка. Иван поднял мусор и бросил его в урну.
Подошел к гамаку. Медленно, словно не веря, что его никто не дернет, сел. Осторожно лег, вытянув ноги.
Над головой шелестели березы. Где-то стрекотал кузнечик. И больше — ни звука.
Иван закрыл глаза. Гамак мягко качнулся.
Впервые за три года он слышал, как дышит его дом. И впервые он почувствовал, что эти стены действительно принадлежат ему.
Вечером приехала жена. Полина вошла тихо, поставила сумку. Огляделась.
— Уехали? — спросила она.
— Уехали.
Она не стала ничего спрашивать. Просто подошла, села рядом на скамейку и положила голову ему на плечо.
Они сидели и смотрели, как солнце садится за лес. На столе не было ни шашлыков, ни сложных блюд, только две кружки с напитком. И это был самый вкусный ужин в их жизни.
Потому что он был только их.