- Платит исправно, - радовался муж. Нашли идеальную жилицу. Её последние слова у нашей двери разрушили мою жизнь. Две женщины у одной двери. Что мы поняли, глядя друг другу в глаза
Дорога до старого дома заняла вечность. Настя сидела, уставившись в окно, не видя улиц. Отец молчал, крепко сжимая руль, его лицо было напряжено. В голове у Насти гудело одно: «Ошибка. Должна быть ошибка. Он покажет выписки, объяснит всё, мы извинимся перед этой Катей за беспокойство…»
Отец припарковался у их подъезда. Знакомый, облупившийся фасад. Они поднялись на их этаж. И тут Настя услышала. Из-за двери их квартиры лилась музыка. Негромкая, какая-то современная. И женский смех. Звонкий, беззаботный.
Она замерла, как вкопанная. Отец посмотрел на неё, его лицо стало каменным. Он сам подошёл и резко постучал костяшками пальцев.
Музыка притихла. За дверью послышались шаги.
— Кто там? — голос Кати. Настя узнала его сразу.
— Откройте, пожалуйста, — жёстко сказал отец.
Щелчок замка. Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось лицо Кати. Она была в лёгком домашнем халатике, волосы распущены по плечам. На лице — вопрос и лёгкая досада от непрошенных гостей.
— Что вам нужно?
Настя не могла вымолвить ни слова. Отец выдвинулся вперёд.
— Мы хозяева этой квартиры. Нам нужно поговорить.
Лицо Кати изменилось. Досада сменилась недоумением, потом — настороженностью.
— Какие хозяева? Вы ошиблись дверью.
— Нет, не ошиблись, — голос Насти прозвучал хрипло, сама она не узнала его. — Это… это наша квартира. Мы сдаём её вам. Вы забыли?
Катя смотрела на неё, и её глаза медленно округлялись. Она выглядела искренне озадаченной.
— Что вы говорите? Квартира моя. Вернее… — она запнулась, и на её щеках выступил лёгкий румянец. — Наша с Серёжей. Он мне её… подарил. Мы… мы вместе.
Слова падали, как тяжёлые камни, пробивая брешь в реальности. Настя не понимала. Буквы складывались в слова, слова — во фразы, но смысл не долетал до сознания. Он подарил? Вместе?
Её взгляд, помимо её воли, скользнул за плечо Кати, в прихожую. И там, на привычной вешалке, висела его куртка. Та самая, поношенная синяя куртка, которую он носил уже лет пять. А под вешалкой, аккуратными рядами, стояли его тапочки. Его, серые, стоптанные тапочки, которые она сто раз пыталась выбросить, а он говорил: «Да куда новые, эти ещё поносить можно».
Мир не рухнул со звуком. Он просто… растворился. Распался на миллион несвязных осколков. Пол под ногами перестал быть твёрдым. Настя услышала, как рядом с ней отец хрипло выругался, схватился за грудь, прислонился к стене.
— Папа! — крикнула она инстинктивно.
— Ложь… Всё ложь… — прошипел он, уже доставая телефон. — Полицию… Сейчас же…
Катя, бледная как полотно, смотрела то на Настю, то на отца. В её глазах сначала было недоумение, потом — растущий, холодный ужас. Она тоже что-то начала понимать.
— Подождите… Вы… вы кто? Сергей Николаевич… он сказал…
— Он сказал! — закричала Настя, и этот крик вырвался из самой глубины, из того места, где только что умерла её жизнь. — Он сказал, что вы просто жилица! Что платите за аренду! А вы… вы…
Она не могла говорить дальше. Воздух перестал поступать в лёгкие.
Прибытие полиции было калейдоскопом из синих мигалок, грубых голосов и растерянных соседей, выглядывающих из дверей. Катя, плача, пыталась что-то объяснять участковому: «Он сказал, что одинок, что эта квартира ему от родителей досталась, что он хочет, чтобы у нас было своё… Он сказал, мы поженимся!»
И тут, как по писаному, из ванной вышел с полотенцем на голове Сергей. Запыхавшийся, дикий, с глазами полными животной паники. Он увидел Настю, отца в дверях, полицию, рыдающую Катю.
— Что вы тут делаете?! — заревел он, пытаясь протолкнуться внутрь. — Уходите! Это частная собственность!
— Чья собственность, гражданин? — сухо спросил участковый, преграждая ему дорогу.
— Моя! Я собственник! Я прописан тут!
— А эта женщина? — кивнули на Настю.
Сергей замолчал. Его взгляд встретился с Настиным. В его глазах была не любовь, не раскаяние. Только ярость и страх. Страх разоблачения.
— Она… мы… мы в разводе! — выпалил он отчаянно.
— Серёжа?! Ты больной? — взвизгнула Катя, и в её голосе прозвучало такое же предательство, какое только что испытала Настя.
Начался хаос. Он кричал на Катю: «Что ты наговорила, дура?! Молчи!» Он пытался оттащить Настю за руку: «Насть, давай уйдём, я всё объясню!» Отец, держась за сердце, хрипел полицейским: «Он мошенник! Квартиру моей дочери украл! Деньги присваивал!»
Но ключевая сцена, та, что навсегда врежется в память, была беззвучной. Среди этого гама, под мигающий свет полицейских фар, стояли две женщины. Настя и Катя. Их разделял метр растерзанного пространства прихожей. Настя смотрела на эту девушку в халатике, в своём доме, и видела не врага. Она видела такую же, как она сама, дуру. Обманутую. Использованную. Девушка смотрела на неё, и слёзы текли по её лицу, смывая остатки неведения. В её глазах отражался тот же шок, та же боль, то же самое разрушение мира. Они были по разные стороны одной чудовищной лжи, но в этот момент их боль была одной. Сестринской.
Настя не чувствовала ненависти. Она чувствовала… пустоту. Глухую, всепоглощающую, ледяную пустоту. Как будто из неё вынули все внутренности, все чувства, все воспоминания, и оставили только холодную, тонкую оболочку.
Её не помнили, как она вышла из подъезда, как отец усадил её в машину. Она не слышала его слов. Они доехали до новой квартиры. Та самая, с персиковыми стенами в детской. Она вошла туда, в эту пустоту, пахнущую свежей краской и несбывшимися мечтами. Обошла комнату по периметру, её пальцы скользнули по гладкой, прохладной поверхности стены. Потом она медленно опустилась на пол, на голый бетон, затянутый плёнкой от пыли. Обхватила колени руками, прижалась лбом к ним.
Она не плакала. Слёз не было. Они сгорели, испарились от жара того адского огня, что бушевал в её груди. Она просто тихо раскачивалась из стороны в сторону, как маятник, отмеряющий конец одной жизни и начало какой-то другой, страшной и непонятной.
За тонкой дверью слышался приглушённый, усталый голос отца. Он говорил по телефону с участковым, диктовал данные, номера документов. Голос был твёрдым, но в нём пробивалась дрожь — не от страха, а от бессильной ярости и боли за дочь.
А Настя сидела в своей будущей детской, в комнате, которая теперь никогда не услышит детского смеха, и раскачивалась. Вперёд-назад. Вперёд-назад. Будто пытаясь укачать ту прежнюю себя, ту, что ещё верила в сказку про скрип кроватки и честные глаза мужа. Ту, что умерла сегодня у чужой двери, услышав смех другой женщины в своём доме
Продолжение ниже по ссылке, ставьте лайк и подписка, пишите отзывы
Начало по ссылке ниже
Вы всегда можете отблагодарить автора донатом перейдя по ссылке ниже или по красной кнопке поддержать, поднимите себе карму)) Спасибо
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Викуська - красивуська будет вне себя от счастья и внимания!