Я мечтала о детском смехе. Муж сказал: «Ребёнку нечем дышать в нашей квартире». Последний разговор о ребёнке, после которого всё пошло под откос
Воздух на кухне был густым и влажным, как всегда после варки картошки. Пахло жареной курицей с перцем и лавровым листом. Настя выключила конфорку, и на секунду воцарилась тишина, которую тут же заполнил веселый гам из телевизора в комнате.
Туда, на экран, Настя и смотрела, вытирая руки об фартук. Большая семья, человек шесть, может, семь, сидела за огромным деревянным столом на кухне, которая явно была больше всей их квартиры. Они смеялись, перебивали друг друга, и младшая, девочка лет четырех, пыталась залезть на колени к папе, рассыпая по столу крошки от печенья. У Насти защемило под ребрами. Остро, физически.
Она потушила свет на кухне, оставив только ту самую свечу в стеклянном подсвечнике — подарок подруги лет пять назад. Пламя затанцевало, отбросив дрожащие тени на узенький стол, застеленный вышитой в прошлую зиму салфеткой. Красиво. Почти по-праздничному. Хотя повода не было. Просто… хотелось.
Ключ щелкнул в замке. Настя вздрогнула, будто пойманная на чем-то стыдном, и быстро пошла в прихожую.
— Сереж, ты уже.
— Ага, — сиплый, усталый голос из-за двери.
Он вошел, согнувшись, будто потолок в квартире был еще ниже. Пахло холодом, бензином и чем-то чужим — офисом, может, или просто улицей. Он не посмотрел на нее, отшвырнул ботинки, не развязывая шнурков, натянул стоптанные тапки.
— Ужин готов, — сказала Настя, принимая его потрепанную куртку. Она была тяжелой, отсыревшей.
— Спасибо.
Он прошел на кухню, грузно опустился на стул. Его взгляд упал на свечу, скользнул по салфетке, но лицо не дрогнуло. Он просто взял ложку и начал есть, методично, не торопясь, глядя в тарелку. Телевизор продолжал веселиться в комнате.
Настя села напротив, ковыряла свою порцию. Ком в горле не давал проглотить ни кусочка. Она смотрела на его опущенные веки, на глубокую морщину между бровей, которая за последние годы стала похожа на пропасть. Он казался таким далеким. Таким чужим в этих четырех стенах, которые она знала наизусть — каждый скол на кафеле, каждую трещинку на потолке.
— Сегодня была у Марьи Ивановны, — начала она, голос прозвучал слишком громко в тишине.
— М-м-м, — промычал он, не отрываясь от еды.
— Сказала, что все… у меня все в порядке. Анализы хорошие. И что… — она сделала паузу, набрав воздух. — И что с моей-то стороны препятствий нет. Вообще. Говорит, возраст, конечно, уже… тридцать семь. Но шансы есть. Главное — не тянуть. Надо скорее рожать.
Ложка в руке Сергея замерла. Он медленно поднял на нее глаза. В них не было ни удивления, ни радости. Только знакомая, затхлая усталость и раздражение, будто она опять затеяла разговор про ремонт балкона.
— Настя, — произнес он тихо, отставив тарелку. — Мы же сто раз говорили.
— Говорили! Но ничего не меняется! — голос ее дрогнул, она с силой сжала пальцы под столом. — Сереж, десять лет! Десять лет я жду! Мы ждали лучших времен! А они не наступают! Они не наступят, если мы сами…
— Сами что? — он перебил ее, и в его тоне зазвенела сталь. — Сами родим ребенка в однушку? В семнадцать метров? Ты представляешь? Куда мы его? В шкаф, что ли, поставим? Или на этой кухне, между холодильником и мойкой, кроватку притулим? Пеленки во дворе у мусорки будем сушить, потому что на балконе тесно даже цветам твоим?
Каждое слово било точно в цель, как гвоздь, вколачиваемый в крышку гроба ее надежды. Она знала эти аргументы наизусть. Но сегодня они резали по-новому, больнее.
— Я не про дворец, Серёг! — вырвалось у нее, и она сама испугалась, как громко прозвучало. — Я не требую трехэтажный особняк! Я про скрип кроватки! Хоть в уголке! Вот здесь! — она ткнула пальцем в пол рядом с собой. — Мы же как-то живем вдвоем? Будем втроем! Ты не понимаешь… Мне уже не просто хочется. Мне… физически больно. Когда я вижу коляски. Когда слышу, как плачут дети. У меня все внутри… сжимается. У меня материнский инстинкт, я хочу ребёнка! Пойми...
Она всхлипнула, сдавив ладонью рот, чтобы не разрыдаться. Слезы текли по щекам горячими, обильными потоками, капали на вышитую салфетку, оставляя темные пятна.
Сергей смотрел на нее. Не на слезы — он, кажется, уже даже их не замечал. Он смотрел куда-то сквозь нее, в стену, за которой была чужая жизнь, чужие проблемы.
— Воздуха тут нет, Насть, — произнес он уже без злости, устало, обреченно. — Дышать нечем. Тебе, мне — ладно, привыкли. А ребенку это надо? В эту тесноту, в эту… духоту? Родить, чтобы он тут задыхался? Мучился? Ты хочешь этого?
— Он будет дышать любовью! — почти крикнула она, отчаянно цепляясь за последний аргумент. — Мы его так ждали! Мы же… мы же любим друг друга?
Последняя фраза повисла в воздухе немым вопросом. Сергей отвел взгляд. Он долго молчал. Потом тяжело вздохнул, поднялся, обошел стол и присел перед ней на корточки. Обнял ее за плечи. Его пальцы были холодными, объятие — небрежным, каким обнимают плачущего ребенка, которому надо просто перестать шуметь.
— Ну, чего ты… — пробормотал он. — Не надо. Все будет. Как-нибудь. Просто… не сейчас. Не могу я сейчас об этом, Насть. Голова кругом идет. Работа, кредиты эти… Давай не будем.
Он погладил ее по голове, встал, потянулся.
— Я спать. Замотался сегодня.
И ушел в комнату, оставив ее одну на кухне с остывающим ужином, с догорающей свечой и с ледяной пустотой внутри, которую не могли заполнить даже слезы.
Она сидела, пока свеча не потухла сама, захлебнувшись в лужице расплавленного воска. Потом встала, убрала со стола, вымыла посуду в почти ледяной воде — горячая кончилась. Механически, на автопилоте. В комнате уже было темно и тихо. Она разделась, осторожно легла рядом. Он лежал на боку, дыхание было ровным и глубоким. Она медленно, боясь потревожить, придвинулась и прижалась спиной к его спине, ища хоть каплю тепла и утешения в этом привычном жесте. Через несколько минут его дыхание стало тяжелее, перешло в тихое, равномерное похрапывание. Сон, казалось, накрыл его сразу и плотно, как каменная плита.
Настя закрыла глаза, пытаясь загнать в угол навязчивые мысли о гинекологе, о новой квитанции за квартиру, о том, как соседка снизу сегодня выгуливала коляску с близнецами. Она засыпала, проваливаясь в беспокойную дрему, последнее, что она ощущала — рефлекторные вздрагивания его спины во сне.
А он, тот, кто казался погруженным в беспамятство, не спал, он лежал с открытыми глазами, глядя в пустоту. Его похрапывание было идеально отрепетированной, автоматической маской. Тело было расслаблено, лицо бесстрастно, только глаза открыты. Он смотрел в темноту стены, не видя ни теней от веток, ни знакомых очертаний комнаты. Взгляд его был пустым и направленным внутрь себя, в тот параллельный мир, куда он сбегал каждый день и куда не мог сбежать сейчас, физически прикованный к этой кровати, к этому дому, к этой женщине, чьи слезы он больше не в силах был ни остановить, ни даже искренне пожалеть
Продолжение истории ниже по ссылке
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)