Он создал параллельную жизнь. И жил в ней, пока я мечтала о ребёнке. Он подарил нашу квартиру любовнице. А то, что я узнала у двери, перевернуло всё
Развод проходил по документам, как удаление больного зуба под мощным наркозом. Боли не чувствуешь, только холод и странную пустоту на привычном месте.
Они встретились у судьи один раз. Сергей пришёл в той же синей куртке. Он выглядел постаревшим, помятым. Настя — холодной и прозрачной, будто её вырезали изо льда.
Подпись. Печать. Ещё подпись.
— Насть, — начал он, когда судья на секунду отвернулась. — Насть, послушай…
Она подняла на него глаза. Пустые.
— Я задохнулся там, понимаешь? — он говорил быстро, шёпотом, будто стыдясь своих же слов. — Ты всё про детей, про квартиру, про будущее… А на настоящее времени не хватало. Давило всё. А она… Катя… она просто слушала. Не требовала ничего. Мне с ней… легко было.
Настя молчала. Она смотрела на его губы, которые произносили эти жалкие оправдания, и думала не об измене. Не о той девушке в халате. Она думала о времени.
Десять лет. Три тысячи шестьсот пятьдесят пять дней. Каждый день она откладывала свою мечту. «Вот когда станет легче с деньгами…», «Вот когда решим вопрос с жильём…», «Вот когда он будет не таким уставшим…». Она копила надежду, как копейки в жестяную банку. А он в это время жил другой жизнью. Тратил их общие деньги — нет, не деньги. Он тратил её ВРЕМЯ. Её биологические часы. Её веру. Он был не любовником на стороне. Он был саботажником в тылу. Он блокировал единственный выход из тупика, в котором держал её все эти годы, притворяясь, что тоже пытается найти путь.
— Ты украл у меня десять лет, — сказала она тихо, и её голос был ровным, без интонации. — Ты не изменил мне. Ты обокрал.
Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но судья обернулась, протягивая ему экземпляр документа.
— Всё, граждане. Процедура завершена. Вы разведены.
Настя взяла свой экземпляр, не глядя на него, и вышла. Больше они не встречались. Всё остальное — дележку скарба, вопросы с квартирой — вёл её отец через юриста. Сергей не сопротивлялся. Он, как выяснилось, был рад отделаться. Старую квартиру он «подарил» Кате, но дарственная была сфальсифицирована, и через суд её удалось вернуть в собственность Насти. Катя исчезла. Словно её и не было. Как мираж, порождённый чьей-то ложью.
Настя осталась одна. В просторной, слишком тихой квартире с незаконченным ремонтом. Она закончила красить стены сама. Персиковый в детской всё же остался — она перестала видеть в нём боль. Теперь это был просто тёплый цвет. Она поставила туда швейную машинку, и комната превратилась в мастерскую. Заказов было немного, но хватало на скромную жизнь.
Отец приходил часто. Молча помогал то с полкой, то с кранами. Иногда они просто сидели на кухне, пили чай, и это молчание было уже не тягостным, а мирным.
А потом, ровно через месяц после того, как суд поставил точку в её браке, у Насти утром заболел низ живота. Тупая, тянущая боль, как перед месячными. Она не придала значения — стресс, нервы. Но дни шли, а боли не прекращались, становясь лишь фоном. И тогда она заметила, что календарь врёт. Задержка. Три недели. Она посмеялась горько — гормональный сбой на фоне пережитого кошмара. Обычное дело. Какие теперь то дети...
Но что-то заставило её зайти в аптеку. Она купила один тест. Самый дешёвый. Провела его утром, почти не глядя, уже готовясь увидеть одну полоску — приговор, к которому она давно привыкла. Две яркие, чёткие, не оставляющие сомнений полоски проявились мгновенно.
Она не поверила. Не может быть. Это ошибка. Шутка больного организма. Она выбросила этот тест, вернулась в аптеку и купила ещё четыре. Разных марок, дешёвых и дорогих. Разложила их на краю ванны, как карты таро, предсказывающие судьбу.
Один за другим они показывали тот же результат. Две полоски. Все пять. В тишине ванной комнаты, под мерцающий свет лампочки, она сидела на холодном кафеле и смотрела на этот невозможный парад доказательств. Внутри неё не было ни радости, ни паники. Только оглушительное, всепоглощающее непонимание. Десять лет — ничего. Месяц свободы — и вот он, подарок судьбы, самый жестокий и самый прекрасный из возможных. Ребёнок. Её ребёнок. Рождённый не в любви, а в пепелище. Зачатый в те самые последние недели лживого «благополучия», когда он уже жил другой жизнью, спал с другой женщиной, а она ещё разглядывала каталог с кроватками.
Она не сказала никому. Не отцу, ни подругам. Прошла все обследования в одиночку, под чужим именем в другой клинике. Услышала стук маленького сердца на УЗИ и расплакалась тогда впервые — не от горя, а от странного, щемящего чуда. Это была её тайна. Её сила. Её ответ всем тем годам ожидания и тому мужчине, который считал, что отнял у неё всё.
Живот на удивление был небольшой, и ей даже не пришлось ничего прятать.
Роды были тяжёлыми. Она рожала одна. Отец узнал, только когда она позвонила ему из роддома: «Пап, приезжай. У тебя теперь есть внучка».
Когда он вошёл в палату, увидел её бледную, измученную, но сияющую, и крошечный свёрток у неё на груди, он не смог вымолвить ни слова. Просто подошёл, обнял её за плечи и прижался губами к её волосам. И заплакал. Впервые за всю жизнь.
Год спустя.
В комнате с персиковыми стенами стоит не швейная машинка, а белая кроватка. В ней, укутанная в розовое одеяло, спит восьмимесячная Анечка. У неё тёмные ресницы, пухлые щёчки и она во сне улыбается, делая тихие всхлипывающие звуки.
Настя осторожно, чтобы не разбудить, поправляет одеяльце. Она не шьёт на заказ уже полгода — не успевает. Но навыки пригодились: весь дом завален слюнявчиками, шапочками и платьицами, сшитыми её руками. У неё новый проект — маленький онлайн-магазин детского текстиля. Пока он приносит копейки, но это её копейки.
За дверью слышно, как отец возится на кухне. Он теперь здесь почти каждый день. Говорит, помогает с ребёнком, но на самом деле просто не может наглядеться на внучку. Он стал мягче, смеётся громко, когда Аня хватает его за палец.
Настя выходит из детской, прикрывая дверь. На кухне пахнет яблочным пирогом.
— Спит? — тихо спрашивает отец, вытирая руки.
— Спит.
— Молодец. Как ты одна всё успеваешь…
— Я не одна, — поправляет она его, садясь за стол. — У меня есть ты. И есть она.
Он ставит перед ней чашку чая, садится напротив. В его глазах — та самая, непроходящая тень боли за прошлое, но поверх неё — новый, тёплый свет.
— А он… не интересовался? — осторожно спрашивает он.
— Нет. И не надо, — её голос спокоен. — У него своя жизнь. У нас — своя. Настоящая.
Она смотрит в дверь детской, откуда доносится ровное дыхание её дочери. Эта комната, наконец, стала тем, чем и должна была быть. В ней не было мужа, который мечтал о тишине. В ней не было страшных тайн и чужих взглядов. В ней была только она, её ребёнок и тихий, настоящий скрип кроватки по ночам, когда Аня ворочается во сне.
Настя берёт чашку, делает глоток тёплого чая. Она не счастлива в том громком, беззаботном смысле, что бывает в кино. Она — другая. Она цельная. Она прошла через ад и вышла из него не с пустыми руками, а с самым драгоценным, что только можно было найти в тех руинах. Она — мать. Она — хозяйка своей жизни. И каждый новый день в этой квартире, пахнущей детской присыпкой и яблочным пирогом, был не напоминанием о прошлом, а твёрдым шагом в её собственное, наконец-то обретённое, будущее.
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Начало истории ниже по ссылке
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)