Трасса М-5, казалось, состояла не из асфальта, а из бесконечной, выматывающей душу серой ленты, присыпанной реагентами и тоской. Мы с напарником, Витькой, возвращались из трехмесячной командировки. Мы — дефектоскописты нефтепроводов. Профессия редкая, пыльная и, скажем прямо, требующая философского склада ума. Мы ползаем там, где Макар телят не пас, и ищем трещины в железе, пока жизнь не дала трещину в нас самих.
Желудок у меня к полудню начал исполнять такие арии, что заглушал шум мотора нашего видавшего виды пикапа.
— Вить, тормози, — взмолился я. — Если я сейчас не закину в топку хоть что-то органическое, я начну грызть оплётку руля.
— Вон, «Приют усталого путника» маячит, — кивнул Витька на покосившееся строение у обочины. — Выглядит как декорация к фильму ужасов, но выбора НЕТ.
Мы припарковались. Кафе представляло собой монументальный памятник эпохе дикого капитализма девяностых: сайдинг цвета бешеной моркови, пластиковые окна и вывеска, на которой буква «К» в слове «Кафе» висела на одном гвозде, угрожая пришибить зазевавшегося клиента. Внутри пахло пережаренным маслом, несбывшимися надеждами и почему-то старыми валенками.
За стойкой возвышалась дама необъятных размеров с высокой начёсанной башней на голове, в которую, казалось, можно было спрятать контрабандную партию алмазов.
— Чего желаем, мальчики? — прогудела она басом, вытирая руки о фартук, на котором можно было изучать географию пятен.
— Мне, пожалуйста, это... произведение кулинарного искусства, — Витька ткнул пальцем в лоток с чем-то жареным. — Шаурму фирменную.
— А вы, молодой человек? — башня повернулась ко мне.
Я посмотрел на витрину. Там, в луже жира, грустно лежали беляши, напоминающие сморщенные лица долгожителей, и сосиски в тесте, которые, похоже, были мумифицированы ещё при Рамзесе Втором.
— Я... я пока воздержусь, — пробормотал я, чувствуя, как голодный спазм скручивает внутренности. — Чай просто.
Мы сели за липкий стол, накрытый клеёнкой в цветочек. Витьке принесли его заказ. Это было нечто, завёрнутое в лаваш, по толщине напоминающее ногу слонёнка. Из свертка сочилась подозрительная оранжевая жижа. В любом приличном путеводителе этому заведению поставили бы знак «ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ» и обнесли бы колючей проволокой. Я с ужасом смотрел, как Витька берет этот сверток.
— Как ты можешь это есть? — не выдержал я, брезгливо морщась. — Ты что, бессмертный? Или у тебя желудок лужёный? Там же внутри, может быть, вся таблица Менделеева, включая радиоактивные изотопы!
Витька хитро прищурился, откусил огромный кусок и, прожевав, ответил:
— Эх, Серёга... Модеста Поликарповича на тебя нет.
— Кого? — переспросил я, пододвигая к себе чашку с чаем, в котором плавала одинокая чаинка, похожая на утонувшего жука.
— Модеста. Был у меня такой коллега на прошлой работе. Мы тогда занимались не трубами, а настройкой промышленных орга́нов. Да-да, не смотри так, есть и такая работа. Ездили по филармониям и костёлам, пыль веков глотали.
Витька отложил шаурму, вытер губы салфеткой и, глядя куда-то сквозь грязное окно, начал рассказ.
«Был у нас в бригаде мужичок. Модест Поликарпович. Внешности самой непримечательной — маленький, сухонький, лысина как бильярдный шар, и очки на носу с толстенными линзами. Этакий архивный червь. Я первое время думал — тоска зелёная, а не человек. Ни тебе анекдот соленый рассказать, ни пивка после смены дернуть. Ходит, носом шмыгает, в блокнотик что-то пишет.
Но однажды я застал его в аппаратной. Сидит он перед осциллографом, смотрит на зелёную кривую и тихонько так, по-птичьи, хихикает. Тоненько: «Хи-хи-хи». Я подошел, глянул. Ну, график звуковой волны. Ну, где-то там фаза сбилась. Скукотища смертная, рутина.
— Чего смешного-то, Модест Поликарпович? — спрашиваю.
А он поворачивается ко мне, глаза за линзами огромные, сияют, как у ребенка, которому щенка подарили, и говорит:
— Вы только посмотрите, Виктор! Какая изумительная дисгармония! Это же не сбой, это джазовая импровизация старого компрессора! Он же поёт! Он пытается нам что-то сказать на своем механическом языке! ГЕНИАЛЬНО!
Я тогда подумал: ку-ку дядя. Перегрелся. Но потом стал присматриваться. И понял: Модест — это не человек. Это, брат, ходячий трансформатор реальности. У него была одна особенность, фишка, если хочешь. У него всё, всегда и везде было не просто хорошо, а ПРЕВОСХОДНО. Понимаешь? Не «нормально», не «пойдет», а именно ПРЕВОСХОДНО.
Помню, отправили нас в командировку в Заполярье. Дом культуры в поселке, где три дома и два медведя. Зима, мороз под сорок, ветер такой, что с ног валит и душу выдувает. Мы из вертолета вылезли, стоим на взлетке, зубами стучим, сопли в носу замерзают мгновенно. Злость берет — спасу нет. А Модест стоит, раскинув руки, словно птица, лицо под ветер подставил и лыбится во весь рот.
«Виктор! — кричит он мне сквозь рев пурги. — Вы чувствуете? Какая мощь! Какая первобытная свежесть! Этот воздух можно резать ножом и намазывать на хлеб! Это же чистый кислородный коктейль! А как снег искрится? Как алмазная пыль!»
Я смотрю на него, у меня ресницы инеем покрылись, а ему хоть бы хны. И знаешь, глядя на него, мне вдруг показалось, что и правда — не так уж холодно. Величественно даже.
А машина у него была... О, это отдельная песня! "ЛуАЗ", знаешь такое чудо автопрома? "Волынь". Это не машина, это коробочка для самоубийц на колесиках. Громыхает, трясется, щели в палец толщиной. Как-то он меня подвозил до дома. Едем мы на этом рыдване, подвеска стонет, мотор ревёт, как раненый бизон, бензином воняет так, что глаза слезятся.
Модест крутит баранку, которая ходит ходуном, и приговаривает:
— Слышите, Витенька? Слышите этот звук? Это же симфония механики! Каждый поршень работает с душой! А какая обратная связь с дорогой! Мы чувствуем каждую песчинку! Мы едины с трассой!
Я сидел, вцепившись в ручку двери, и молился, чтобы мы не развалились на молекулы.
— Модест Поликарпович, — говорю, — у вас глушитель, по-моему, отвалился километра три назад.
— Пустяки! — машет он рукой. — Зато какой благородный рык! Словно мы на ралли Париж-Дакар! Двадцать лет девочке, а характер — как у молодой львицы!
Я тогда вышел на полпути, сказал, что мне нужно зайти в магазин, а сам пешком чесал через промзону, лишь бы не слышать этот "благородный рык".
Но самый цирк был с его отпуском. Посоветовал он мне как-то базу отдыха. «Сказка», говорит, а не место. Единение с природой, говорит, вода целебная, сервис душевный. Расписывал так, что я чуть слюной не захлебнулся. Купил путевку. Приезжаю... Матерь божья.
Болото. Натуральное болото в Тверской области. Три покосившихся домика, удобства во дворе, и комары размером с воробья. «Целебная вода» оказалась мутным прудом, затянутым ряской, где квакали лягушки-мутанты. Столовая — барак с протекающей крышей.
Я был в бешенстве. Хотел уже развернуться и уехать, но решил почитать книгу отзывов, висела там на гвоздике. Открываю — там сплошные проклятия. «Верните деньги, ироды», «Чтоб вы сами тут жили», «Вызывайте санэпидемстанцию». И вдруг, на последней странице, знакомый почерк. Крупно, размашисто, чуть ли не с вензелями:
«БОЖЕСТВЕННО!!! Тишина, звенящая, как хрусталь! Комариный писк — как скрипка Паганини! Аромат тины пробуждает древние инстинкты! А каша... О, эта перловая каша с комочками — вкус детства, вкус настоящей жизни! Спасибо за рай!!! М.П.».
Я стоял, читал это, и меня, Витька, такой хохот разобрал. Представил я его, сидящего на шатком крыльце, облепленного комарами, и пишущего эти строки с лицом блаженного. И меня отпустило. Честное слово. Остался я там на неделю. И даже, знаешь, нашел свою прелесть в этом убожестве. Жарили мы с местными мужиками рыбу, "кормили" комаров и ржали над отзывами.
С тех пор мы его в бригаде прозвали «Фотон». Потому что он светился. Мы часто, когда работа не клеилась, или грязь по колено, говорили: «Пойдем к Фотону, подзарядимся».
И ведь это не маска была, понимаешь? Вот что поразительно. Не игра на публику. Его штырило от жизни по-настоящему. Он находил красоту там, где нормальный человек видел только серость и тлен. Может, он в детстве упал в чан с сиропом оптимизма? Или у него сетчатка глаза так устроена, что фильтрует весь негатив?
Однажды он пригласил меня на семейный обед. Я, наученный горьким опытом с его машиной и советами по отдыху, готовился к худшему. Купил торт, самый дорогой, какой нашел, думаю, хоть чаем запью горе. Прихожу. Квартирка маленькая, хрущёвка, мебель ещё от бабушки осталась, полированная такая, советская.
Выходит жена — такая же миниатюрная, в очках, улыбка до ушей. И сын — копия папы, только без лысины, школьник.
Сели за стол. Жена торжественно выносит блюдо.
— Наше фирменное! — воркует. — Запеканка «Сюрприз»!
Я смотрю — на тарелке лежит нечто плоское, подгоревшее по краям, цвета мокрого асфальта. Пахнет... ну, скажем так, экспериментальной химией.
Отрезали мне кусок. Я вилку втыкаю — она гнется. Думаю: ну всё, хана зубам. Сейчас буду грызть гранит науки.
И тут начинается спектакль.
Сын набирает в рот эту субстанцию, закатывает глаза и стонет:
— М-м-м! Мама! Это феерия! Хрустящая корочка... она как карамель! А внутри! Какая текстура! Нежная, упругая! Это лучшее, что ты делала!
Модест подхватывает:
— Изумительно! Дорогая, ты превзошла саму себя! Этот лёгкий привкус дымка... он придает пикантность! Это не еда, это поэзия!
Я смотрю на них — думал, издеваются. Стебутся над мамкой. Пригляделся — НЕТ. У них слёзы счастья на глазах. Они жуют эту резиновую подошву и кайфуют так, будто это лобстеры в соусе бешамель, поданные лично шеф-поваром королевы.
Я отрезал кусочек, положил в рот. Пожевал. Ну, горелое тесто. Ну, жестко. Но глядя на них... Знаешь, я вдруг почувствовал... старание. Любовь, с которой это лепили. И как-то оно... проскочило. Даже вроде и вкусно стало.
Провожали они меня всей семьей, трясли руку, благодарили, что зашел. «Заходите ещё! — кричали. — Мы пельмени будем лепить! Фантастические!»
Я вышел от них и понял: да плевать, что запеканка горелая, а машина гнилая. Они счастливы. По-настоящему. В своем мире, где каждый день — это праздник, а каждая лужа — океан».
Витька замолчал, глядя на свой уже наполовину съеденный «кулинарный шедевр».
— Вот такая история, Серёга. Модест Поликарпович научил меня главному: вкус еды — он не на языке. Он в голове.
Витька поднял шаурму, словно это был бокал с коллекционным вином, и торжественно произнёс, глядя на неё с обожанием:
— Ты только посмотри на этот соус... Какой насыщенный янтарный цвет! А как призывно выглядывает кусочек курочки, поджаристый, сочный! Лаваш, впитавший в себя ароматы восточных специй, мягкий, как бархат... Это не фастфуд, это симфония вкуса, доступная нам, простым смертным, всего за сто пятьдесят рублей! КАКОЕ ВЕЛИКОЛЕПИЕ!
Он с наслаждением впился зубами в шаурму, зажмурившись от удовольствия.
Я смотрел на него минуту. Потом перевёл взгляд на свою пустую чашку. Посмотрел на витрину с мумифицированными сосисками.
— Девушка! — крикнул я, перегибаясь через стол, так что башня дамы за стойкой качнулась. — Девушка! Будьте так любезны! Можно мне тоже эту божественную, эту неповторимую шаурму! И, если можно, побольше того восхитительного, острого соуса, который так игриво блестит под светом вашей роскошной люстры!
Витька подмигнул мне и одобрительно поднял большой палец. Где-то далеко, в своей маленькой квартире, Модест Поликарпович наверняка сейчас улыбнулся, глядя на перегоревшую лампочку в прихожей, и подумал: «Как прекрасна эта темнота, она такая бархатная и загадочная!»
Мы ехали дальше, и серая дорога уже не казалась такой бесконечной. Она была серебристой лентой, ведущей нас к новым, безусловно, ПРЕВОСХОДНЫМ приключениям. Шаурма, кстати, и правда оказалась ничего. Главное — правильный настрой.
КОНЕЦ.
Автор: Елена Стриж © 💖 Спасибо, что читаете мои рассказы! Если вам понравилось, поделитесь ссылкой с друзьями. Буду благодарен!