В мастерской Игната пахло не клеем и не лаком, а старым, благородным железом и немного — пчелиным воском. В углу, под потолком, скалился медный грифон — флюгер с ратуши соседнего городка, потерявший в неравной битве с грозой левое крыло. Игнат, мастер по реставрации старинных флюгеров и башенных шпилей, аккуратно выправлял погнутый хвост чудовища. Это была работа тонкая, требующая терпения буддийского монаха, каковым, собственно, и воображал себя в последнюю неделю его пятилетний сын Савва.
— Пап, а ветер — он живой? — спросил Савва, сидя на высоком табурете и гипнотизируя пылинки в солнечном луче.
— Он — сила, — философски отозвался Игнат, откладывая молоток. — А силу надо уважать. И направлять. Всё, бродяга, собирайся. Мать велела тебя выгулять, пока она формулы свои колдует.
Жена Игната, Марта, работала ольфакторным архитектором — создавала сложные запахи для выставочных пространств и музеев. Сегодня она смешивала аромат «Утро перед Бородинской битвой», поэтому в квартире отчётливо пахло порохом, росой и лошадиным потом. Дышать этим было ТЯЖЕЛО, так что эвакуация на свежий воздух стала вопросом выживания.
Они вышли на проспект Лунных Котов. Город Старград купался в золотой осени. Ветер гнал по брусчатке рыжие листья, закручивая их в маленькие смерчи. Савва, верный своему новому образу, двигался медленно, с достоинством, словно нёс на голове пиалу с нефтью, которую НЕЛЬЗЯ пролить. Он теперь не бегал. Он созерцал. Сейчас у Саввы был период глубокой статики. Он мог замереть у фонарного столба, обнять холодный чугун и что-то беззвучно шептать, впитывая вибрации вселенной.
Детская площадка в сквере Авиаторов напоминала растревоженный улей. Это была территория, где законы физики работали через раз, а уровень децибел мог бы сбить с курса низколетящий самолёт.
Игнат занял стратегическую позицию на скамейке рядом с дядей Мироном. Дядя Мирон был колоритным персонажем — бывший цирковой эквилибрист, ныне пенсионер, сохранивший идеальную осанку и привычку носить полосатые тельняшки под пиджаком.
— Здорово, маэстро ветров, — подмигнул Мирон, щёлкая суставами пальцев. — Как твой шкет? Всё ещё в нирване?
— А то, — хмыкнул Игнат. — Вон, видишь? Встал у каштана. Сейчас будет с корой разговаривать.
— Дело полезное, — одобрил старик. — Деревья, они лишнего не сболтнут. Не то что некоторые.
Игнат расслабился. Савва действительно нашёл себе занятие по душе: он прислонился щекой к шершавому стволу старого каштана, прикрыл глаза и едва заметно шевелил губами, видимо, читая мантры на только ему известном языке. Игнат мог позволить себе роскошь — просто наблюдать за чужими чадами.
На площадке царил обычный дворовой кавардак. Карапузы лепили куличики с серьёзностью сапёров, разминирующих поле. Школьники оккупировали качели, пытаясь сделать «солнышко» и нарушить все мыслимые правила техники безопасности. Но вдруг пасторальная картинка сменилась жанром экшен.
На горизонте появилась ОНА.
Это была миниатюрная женщина в ярком пальто, которая толкала перед собой коляску, нагруженную игрушками, сменной одеждой и провизией, достаточной для небольшой полярной экспедиции. Но главное — вокруг неё, как электроны вокруг ядра, вращались три девочки. Погодки, все детсадовского возраста, одетые в одинаковые пуховики цвета «вырвиглаз-фуксия».
— Ого, — присвистнул дядя Мирон. — Тройняшки?
— Не похоже, — прищурился Игнат. — Разный калибр. Мал мала меньше.
Мамочка выглядела так, будто только что обезвредила бомбу, но таймер запустился снова. Она припарковала коляску, выдохнула и скомандовала:
— Девочки, гуляем! За периметр не выходить! Песок не есть! Голубей не целовать!
Три фуксии разлетелись в разные стороны с такой скоростью, будто их выстрелили из рогатки. Старшая мгновенно повисла на турнике вниз головой. Средняя начала методично закапывать чью-то лопатку в грунт. А младшая… Младшая — кроха лет двух с половиной — решила, что она истребитель на форсаже.
— Гляди, сейчас будет бум, — прокомментировал Мирон со знанием дела.
Самая мелкая девчушка набрала крейсерскую скорость, раскинула руки-крылья и, игнорируя гравитацию и неровности асфальта, понеслась к горке. Угол наклона её корпуса относительно земли стал критическим. Всё её маленькое тельце кричало о том, что законы аэродинамики нарушены, и расплата неизбежна.
— СТОЙ! — крикнула мама, но было поздно.
Младшая вошла в пике. Ноги запутались, центробежная сила сыграла злую шутку, и «самолётик» совершил жёсткую посадку на фюзеляж, то есть на живот, пропахав носом добрых полметра резинового покрытия.
На секунду над площадкой повисла зловещая тишина. Даже голуби перестали курлыкать. А потом включилась сирена.
— Уа-а-а-а-а! — разнеслось над сквером, заглушая шум транспорта.
Звуковая волна была такой мощи, что у Игната заложило уши. Мамочка, забыв обо всём, метнулась к поверженному истребителю, причитая на ходу. Она подхватила младшую, начала отряхивать, дуть на царапины и целовать в мокрый нос.
И в этот самый момент случился классический «шухер».
Оставшиеся без надзора старшая и средняя сёстры, словно телепатически сговорившись, поняли: «Контроль снят! Система безопасности отключена! БЕЖИМ!»
Они рванули в разные стороны, как шрапнель.
Старшая девочка, самая длинноногая, взяла курс на главные ворота, ведущие прямиком к проезжей части. Средняя, с хитрым прищуром, устремилась к огромной бетонной урне в дальнем углу, из которой торчали обломки коробок и прочий живописный мусор. Намерение нырнуть туда с головой читалось в её глазах так же ясно, как заголовок в газете.
Игнат среагировал на рефлексах. Годы работы с тонкими механизмами и привычка ловить падающие с верстака детали сделали своё дело.
— Держи фланг! — рявкнул дядя Мирон, но сам остался на скамейке — его радикулит был против геройства.
Игнат сорвался с места. Он бежал, лавируя между песочницами и каруселями. Его целью была старшая — та, что бежала к дороге.
— НЕ ТУ! — вдруг заорала мамочка, прижимая к груди ревущую сирену. Голос её перекрыл шум улицы. — Мужчина! НЕ ЗА ЭТОЙ! ЗА ТОЙ! ВОН ЗА ТОЙ!
Она отчаянно махнула рукой в сторону урны.
Игнат, как хороший автомобиль, владел системой экстренного торможения. Он заюзил подошвами по асфальту, резко развернулся на сто восемьдесят градусов, едва не потеряв равновесие. Мозг лихорадочно перестраивал маршрут. Старшая бежала к дороге — это опасно. Но раз мать кричит ловить среднюю, значит, там угроза биологическая или химическая! Урна выглядела и правда зловеще.
В три гигантских прыжка Игнат нагнал среднюю фуксию. Девочка уже занесла ногу, готовясь совершить прыжок веры в недра помойки.
— ОП-ЛЯ! — выдохнул Игнат, подхватывая ребёнка в воздухе, как регбийный мяч.
Девчонка брыкалась, как дикая кошка, но Игнат держал крепко. Он обернулся. Старшая сестра уже почти достигла ворот. До дороги оставалось метров пять. Там ехали машины. Мать с младшей на руках физически не успевала. Игнат с брыкающимся грузом на руках тоже был не ходок на длинные дистанции.
И тут он увидел Савву.
Его сын, его маленький Будда, его философ Ветра по-прежнему стоял у каштана. Он был воплощением покоя посреди хаоса. Но траектория бега старшей девочки проходила как раз мимо него.
— САВВА! — заорал Игнат так, что с дерева посыпались последние листья. — ЛОВИ ЕЁ! СЕЙЧАС ЖЕ!
Савва медленно открыл глаза. Он вышел из астрала и увидел несущуюся на него розовую комету. В его взгляде на долю секунды мелькнуло недоумение — зачем прерывать медитацию? Но отцовский голос, в котором звучали стальные нотки (те самые, когда НЕЛЬЗЯ трогать паяльник), сработал как триггер.
Савва отлип от дерева. Он не стал бежать. Он не стал расставлять руки. Он просто сделал шаг вперёд и, когда девочка поравнялась с ним, совершил нечто невероятное.
Савва прыгнул.
Но девочка оказалась юркой. Она финтом ушла в сторону.
Савву это не смутило. Гравитация уже влекла его вниз, но в падении, прямо в полёте, он, словно заправский вратарь, вытянул руку и мёртвой хваткой вцепился в край её куртки.
Дальше сработали законы инерции.
Девочка продолжила движение. Савва, упавший на асфальт плашмя, тоже продолжил движение. Только теперь он работал балластом. Он скользил пузом по асфальту, как якорь, брошенный с полного хода.
— ТОРМОЗИ! — мысленно вопил Игнат.
Трение сделало своё дело. Дополнительные двадцать килограммов живого веса (плюс зимняя одежда) резко снизили скорость беглянки. Девочка буксовала, таща за собой молчаливого, сосредоточенного Савву, который и не думал разжимать пальцы. Он ехал по земле с выражением лица человека, выполняющего важную государственную миссию.
Эта заминка стала решающей.
Мамочка, всё ещё с воющей сиреной под мышкой (младшая дочь не затыкалась ни на секунду), успела добежать до «буксира». Она, задыхаясь, схватила старшую за капюшон.
— Стоять! — выдохнула она, и в голосе её было столько облегчения, что можно было отапливать небольшой район.
Игнат подошёл к ним, всё ещё держа под мышкой среднюю дочь, которая теперь с интересом изучала пуговицы на его пальто.
— Сдаю груз, — сказал он, аккуратно ставя девочку на землю, но придерживая за плечо, чтоб не рванула на второй круг.
Мамочка подняла на него глаза. Тушь немного поплыла, причёска напоминала взрыв на макаронной фабрике, но взгляд был полон искренней, глубокой благодарности.
— Спасибо, — прошептала она. — Вы… вы просто нас спасли. Я не знаю, как я… Ох, Господи.
Она посмотрела на Савву, который уже поднялся, отряхнул колени и снова принял вид отстранённого философа, проверяя, не пострадала ли эмаль на пуговицах.
— А ваш мальчик… — она покачала головой, подбирая слова. — Он настоящий герой. Как капкан!
— Это у него период такой, — скромно пояснил Игнат, чувствуя, как внутри расплывается гордость. — Период созерцания и цепкости. Савва, ты как, боец?
Савва посмотрел на свои ладони, грязные от асфальта, потом на девочку, которую он только что «заякорил».
— Куртка шуршащая, — веско произнёс он. — Скользит. Текстура сложная.
Через минуту началась операция по сборке конструктора «Мама и три дочери». Младшую, наконец затихшую (сирена выключилась так же внезапно, как и включилась), водворили в коляску и пристегнули ремнями, как космонавта перед стартом. Среднюю, ту самую любительницу урн, усадили на подножку велосипеда. Старшую мама взяла за руку так крепко, что стало ясно: теперь побег возможен только вместе с маминой рукой.
— Мы обедать, — виновато улыбнулась женщина, поправляя сбившийся шарф. — А то режим нарушим, будет вообще… труба.
— Удачи вам, — искренне пожелал Игнат. — И… терпения. Вагон.
— И маленькую тележку, — добавил подошедший дядя Мирон. — Ну вы даёте, дамочка. Цирк дю Солей отдыхает.
Они ушли. Процессия двигалась к выходу из сквера медленно, но верно. Три ярко-розовых пятна и одна героическая мама.
Игнат стоял и смотрел им вслед. Он вдруг осознал, что за эти три минуты экшена устал больше, чем за неделю работы с флюгерами на шпиле ратуши. Руки слегка подрагивали — адреналин выходил.
По спине бежала тонкая, противная струйка пота. Левый глаз начал предательски подёргиваться в такт какой-то неслышимой музыке. Нет, всё-таки иметь троих детей-погодок — это профессия, требующая квалификации спецназовца и нервной системы киборга.
— Пап, — дёрнул его за рукав Савва.
— А? Что, сынок? — вздрогнул Игнат.
— У той девочки, которую я поймал… у неё шнурок развязан был.
— И что?
— Опасно, — резюмировал маленький философ. — Могла упасть ещё раньше. Непорядок во Вселенной.
Игнат рассмеялся. Нервное напряжение отпустило. Он присел на корточки и крепко обнял сына. От Саввы пахло улицей, пылью и немного той самой «Бородинской битвой», которой пропахла их квартира.
— Ты молодец, Савва. Настоящий мужчина. Спас даму, пусть и насильно.
— Я не спас, — серьёзно поправил сын. — Я остановил движение хаоса.
— О как, — восхитился дядя Мирон. — Хаоса! Слыхал? Растёт смена, Игнат.
Они побрели домой не спеша. Игнат думал о том, как придёт сейчас в мастерскую, заварит крепкий чай, включит настольную лампу и вернётся к своему медному грифону. Грифона чинить просто. Он железный, он не бегает, не орёт сиреной и не пытается есть мусор. С железом всё понятно: нагрел, выправил, остудил.
А вот дети… Дети — это материя тонкая, непредсказуемая и совершенно чудесная.
— Пап, — снова подал голос Савва, когда они уже подходили к подъезду.
— М?
— А можно мне мороженое?
— Зачем?
— Для заземления, — важно ответил сын. — А то после такого стресса чакры вибрируют.
Игнат хмыкнул.
— Будет тебе заземление. И пломбир, и шоколадное. Заслужил.
Вечером, когда Савва уже спал, раскинувшись звёздочкой в своей кровати, Игнат рассказывал Марте о происшествии в парке.
— Представляешь, — шептал он, помешивая ложечкой чай, — он её реально как бульдог схватил. Протащился пузом по асфальту метра два, но не отпустил. А та, средняя, вообще камикадзе. Если бы женщина не крикнула, я бы за старшей побежал, и мы бы среднюю из урны за ноги вынимали.
Марта улыбалась, перебирая склянки с эссенциями.
— Бедная мама, — тихо сказала она. — Надеюсь, у неё есть дома что-то успокоительное. Например, запах лаванды и мелиссы. Я бы ей подарила флакончик. Назвала бы «Тишина после бури».
— Ей цистерну надо, — усомнился Игнат. — А лучше — медаль. «За отвагу на пожаре».
Игнат подошёл к окну. На улице было темно, горели фонари, редкие машины шуршали шинами по асфальту. Жизнь текла своим чередом. Где-то там, в одном из домов, спали три маленькие девочки в розовых пижамах, набираясь сил для новых подвигов. И их мама, наверное, тоже спала, и ей снился, может быть, необитаемый остров, где нет ни горок, ни урн, ни открытых люков.
— Знаешь, — сказал Игнат, глядя на отражение жены в стекле. — А хорошо, что у нас Савва сейчас в периоде Будды.
— Почему? — удивилась Марта.
— Потому что если у него начнётся период Чингисхана или, не дай бог, Гагарина… я не уверен, что мой левый глаз это выдержит.
— Выдержит, — уверенно сказала Марта, закручивая крышечку на флаконе с запахом «Утреннего тумана». — Мы же команда. Ты — металл, я — эфир. Справимся.
Игнат улыбнулся. Он вспомнил, как Савва держал девочку за куртку. В этом жесте было столько упрямой, мужской надёжности.
— Справимся, — согласился он. — Куда мы денемся с подводной лодки.
Он выключил свет на кухне. В темноте тихо тикали старинные настенные часы, которые он починил на прошлой неделе. Время шло. Дети росли. Флюгеры ловили ветер. И всё было ПРАВИЛЬНО.
На следующий день Игнат снова сидел в мастерской. Медный грифон смотрел на него своим единственным целым глазом.
— Ну что, брат, — сказал ему Игнат, беря в руки напильник. — Давай-ка мы тебе крыло починим. Чтобы летал. Но только в нужном направлении. И без лишнего крена.
В дверь заглянул Савва. Он был в шлеме от велосипеда (хотя велосипеда у него не было) и с большим сачком для бабочек.
— Пап, — торжественно объявил он. — Период Будды закончен.
— Да ты что? — насторожился Игнат, чувствуя, как внутри всё холодеет. — И кто мы теперь?
— Я теперь Охотник за Привидениями, — Савва поднял сачок, как знамя. — В ванной кто-то шуршал. Я иду на разведку. Мне нужен фонарик. И печенье. Для приманки.
Игнат выдохнул. Охотник за привидениями — это нормально. Это не истребитель на форсаже. Пока что.
— Фонарик в нижнем ящике, — сказал он. — Печенье у мамы. Удачи, сталкер. Будь осторожен с эктоплазмой.
Савва кивнул и удалился, громыхая сандалиями. Игнат посмотрел ему вслед, потом перевёл взгляд на грифона и подмигнул железному зверю.
— Скучно не будет, — произнёс он вслух. — Это я тебе гарантирую.
День набирал обороты, обещая быть добрым, шумным и полным маленьких, но очень важных событий. Именно из таких дней, словно из разноцветных стекляшек калейдоскопа, и складывается, в конечном счёте, настоящее СЧАСТЬЕ.
КОНЕЦ.
Автор: Елена Стриж ©
💖 Спасибо, что читаете мои рассказы! Если вам понравилось, поделитесь ссылкой с друзьями. Буду благодарен!