– Криво.
Я опустила валик. Обернулась.
Алексей стоял в дверях спальни. Руки в карманах, телефон торчит из нагрудного кармана рубашки. Смотрел на стену, которую я оклеивала обоями последние четыре часа.
– Где криво?
Он махнул рукой — неопределённо.
– Вот тут. Видишь? Стык.
Я подошла к стене. Провела пальцем по шву. Ровно. Идеально ровно — я проверяла уровнем каждую полосу.
– Это ровно.
– Тебе кажется. Переклеивай.
Он развернулся и ушёл. Я услышала, как в гостиной включился телевизор. Футбол.
Четыре часа. Я стояла на стремянке четыре часа. Мазала клей, ровняла полосы, разглаживала пузыри. Руки в клее. Спина ноет. Колени — в синяках от стремянки.
А он посмотрел тридцать секунд — и ушёл.
Я не переклеила. Закончила стену. Потом — вторую. Потом — третью.
К полуночи спальня была готова. Я сидела на полу, прислонившись к свежей стене, и смотрела на результат. Красиво. Ровно. Впервые за восемь лет в этой квартире — по-человечески.
Мы купили её в две тысячи восемнадцатом. Вторичка, убитая. «Зато дёшево», сказал тогда Алексей. И это была правда — дёшево. Обои в разводах. Плитка в ванной — сколотая. Кухня — из девяностых.
«Сделаем ремонт», сказал он. «Вместе».
Это было семь лет назад.
Ремонт начала я одна. Через год после покупки. Потому что поняла: если ждать его — не дождусь никогда.
В тот первый вечер — когда закончила спальню — я завела папку. Обычную канцелярскую папку с кольцами. Положила туда чек из строительного магазина: обои, клей, валик, кисти. Одиннадцать тысяч четыреста рублей.
Сфотографировала стену. До и после. Сохранила в отдельную папку на телефоне.
Зачем — тогда не знала. Просто хотелось видеть, что я сделала. Что это — моё. Моими руками.
Алексей вошёл в спальню утром. Оглядел стены.
– Ну, нормально вроде, – сказал он. – Для первого раза.
Это был его максимум.
Ванная комната.
Три месяца работы. Каждую субботу. Каждое воскресенье. Иногда — вечера после работы.
Я смотрела ютуб-ролики. Училась класть плитку. Замешивать затирку. Выравнивать стены. Слова, которых раньше не знала — маяки, штроба, гидроизоляция — стали привычными.
Катя помогала. Ей было десять, потом одиннадцать. Подавала инструменты. Держала уровень. Мыла кисти.
– Мам, а почему папа не помогает?
Я не знала, что ответить.
– Он занят.
– Он в телефоне сидит.
Я промолчала.
Алексей заходил иногда. Стоял в дверях — точно так же, руки в карманах. Смотрел.
– Швы широкие.
– Это три миллиметра. Стандарт.
– Я бы сделал два.
– Сделай.
Он пожимал плечами и уходил.
Ни разу. Ни разу за три месяца он не взял в руки шпатель. Ни разу не предложил помочь. Только смотрел. И комментировал.
В мае две тысячи двадцатого я закончила ванную. Белая плитка, серая затирка, новый смеситель. Я стояла посреди комнаты и плакала — от усталости и от гордости.
В тот вечер пришли гости. Наташа с мужем — наши общие друзья. Я показывала квартиру.
– Ванную посмотрите! Оля сама сделала!
Наташа ахнула.
– Сама?! Это же сложно! Плитка, всё...
Алексей стоял рядом. Сложил руки на груди.
– Ну, – сказал он, – кривовато местами. Но для самоучки — сойдёт.
Тишина.
Наташин муж Андрей смотрел на Алексея. Потом на меня.
Внутри что-то сжалось. Знакомое, привычное.
Я достала телефон. Открыла папку с фотографиями.
– Вот, – сказала я. – Смотрите. Ванная до ремонта.
Плитка в сколах. Жёлтые разводы на стенах. Ржавый смеситель.
– А вот — после.
Белоснежные стены. Ровные швы. Свет.
– Три месяца, – сказала я. – Каждые выходные. Одна.
Наташа обняла меня.
– Ты — героиня.
Алексей молчал. Смотрел в сторону.
Гости ушли рано. После этого он перестал звать друзей.
А я завела видео. Таймлапс. Каждый раз, когда работала — ставила телефон на штатив и снимала. Минута — за час работы.
Потом монтировала. Смотрела.
На экране — я. Одна. Шпаклюю. Крашу. Клею. Кладу плитку.
Ни разу — ни в одном кадре — не появился Алексей.
Ни разу.
Чеки копились в папке. После ванной — сорок три чека. Сто двадцать семь тысяч рублей. Мои деньги. С моей зарплаты.
Алексей зарабатывал больше. Но на ремонт — не давал.
«Это твоё увлечение, – говорил он. – Я не просил ремонт. Я бы и так жил».
И жил бы. В сколотой плитке и обоях в разводах. Его это устраивало.
Меня — нет.
Кухня.
Это был две тысячи двадцать второй год. Третий год ремонта. Я уже знала, что могу.
Новые фасады — заказала по размерам. Фартук — плитка кабанчик. Столешница — искусственный камень.
Работала после работы. Приходила в семь, переодевалась — и до полуночи. С перерывами на ужин для семьи.
Алексей сидел в гостиной. Смотрел сериалы. Иногда заходил на кухню.
– Громко сверлишь.
– Извини. Мне нужно закрепить рейку.
– Может, завтра?
– Завтра рабочий день.
Он вздыхал и уходил.
Катя приносила мне чай. Молча ставила на подоконник. Смотрела, как я работаю.
– Мам, ты устала.
– Немного.
– Ложись. Доделаешь завтра.
– Ещё час.
Час превращался в два. Два — в три. Я засыпала в час ночи, вставала в шесть.
На работе — отчёты. Дома — ремонт.
Руки были в порезах. Мелкие шрамы — от ножа, от края плитки, от гвоздей. Я смотрела на них и думала: это — доказательства. Что я делала. Что я могу.
Фартук я закончила в субботу. Белая плитка, ровные ряды. Красиво.
Алексей пришёл посмотреть.
– Переделывай.
Я замерла. В руках — тряпка, которой вытирала швы.
– Что?
– Переделывай. Цвет не тот. Я хотел серый.
– Ты не говорил про серый.
– Говорил.
Я почувствовала, как сердце застучало быстрее.
– Алексей, мы обсуждали. Я показывала образцы. Ты сказал — нормально.
– Я сказал — подумаю. Ты не дождалась.
Три недели работы. Шестьдесят плиток. Каждую — выравнивала по уровню. Каждую — проверяла. Восемьдесят тысяч рублей материалов.
Переделывай.
Я положила тряпку на стол.
– Нет.
Он поднял брови.
– Что — нет?
– Нет. Не переделаю. Хочешь серый — делай сам.
Он смотрел на меня долго. Потом усмехнулся.
– Значит, так.
И ушёл.
Неделю не разговаривал. Смотрел сквозь меня. Отвечал односложно.
Катя ходила между нами, как сапёр по минному полю.
На восьмой день он заговорил — как ни в чём не бывало. О работе, о погоде, о чём-то ещё.
Про фартук — ни слова. Больше никогда.
Но я запомнила. Записала. Сохранила.
«Март 2022. Фартук на кухне. Требование переделать. Причина: цвет не тот. Моя работа: 3 недели. Его участие: 0».
В папке — уже триста двадцать чеков. Пятьсот девяносто тысяч рублей.
На руках — уже двенадцать шрамов.
Четыре с половиной года.
Шесть зон. Три комнаты, кухня, ванная, коридор.
Восемьсот сорок семь тысяч рублей — материалы. Всё — мои деньги. Каждый чек — в папке.
Две тысячи триста часов — работа. Я считала. Записывала каждый день: сколько часов, что делала.
Таймлапс-видео — для каждой комнаты. Часы работы, сжатые в минуты. На экране — я. Одна. Всегда одна.
Алексей за эти годы не сделал ничего. Ни одной плитки. Ни одного гвоздя. Ни одного рубля.
Только критиковал.
«Криво». «Не тот цвет». «Я бы сделал иначе». «Для самоучки — сойдёт».
Тысячи слов. Ноль действий.
Когда закончила последнюю комнату — Катину спальню — я села на пол и долго смотрела на стены.
Катя пришла. Села рядом.
– Мам, ты четыре года это делала.
– Четыре с половиной.
– Это как... как подвиг.
Я обняла её.
– Это просто ремонт.
– Нет. Это больше.
Она была права. Это было больше.
Это было доказательство. Что я могу. Что я чего-то стою. Что моё время, мои руки, мой труд — имеют значение.
Алексей этого не понимал. Никогда.
А потом — мы развелись.
Ноябрь две тысячи двадцать пятого. Я подала заявление.
Причины — долгие, сложные. Копились годами. Ремонт был только частью — но важной.
Человек, который четыре года смотрел, как жена работает до полуночи, и не пошевелил пальцем — это симптом. Большой, красный, мигающий.
Развод оформили в январе. Катя осталась со мной. Квартира — тоже мне, ипотека на меня оформлена.
Я думала — всё.
Ошибалась.
В феврале пришло письмо от адвоката.
«Алексей Игоревич претендует на половину стоимости неотделимых улучшений квартиры, произведённых в период брака. Оценка улучшений — один миллион двести тысяч рублей. Требуемая сумма компенсации — шестьсот тысяч рублей».
Шестьсот тысяч.
Половина.
За ремонт, который он не делал.
Наташа сидела напротив меня в кафе. Смотрела на письмо.
– Это шутка?
– Это его адвокат.
– Он серьёзно? Шестьсот тысяч — за что? Он же ничего не делал!
Я молчала. Пила кофе. Руки не дрожали — удивительно.
– Юридически, – сказала я, – ремонт сделан в браке. Значит — совместно нажитое имущество. Значит — делится пополам.
– Но делала ты!
– А докажи.
Наташа замолчала.
Я допила кофе.
– У меня есть чем доказать.
Вечером я достала папку. Ту самую — канцелярскую, с кольцами. Теперь их было три: папки разбухли от бумаг.
Восемьсот сорок семь чеков. На каждом — дата, сумма, мой телефон для бонусной карты. Ни одного — на его имя. Ни одного — с его карты.
Две тысячи триста фотографий. Процесс работы. Я — на стремянке, я — с валиком, я — с плиткорезом. Даты в метаданных.
Шесть видео-таймлапсов. Часы работы в минутах. Я — в каждом кадре. Он — ни в одном.
Блокнот с записями. Каждый день ремонта. Что делала. Сколько часов.
Я сидела на полу, окружённая бумагами, и смотрела на свои руки.
Двенадцать шрамов. Мелких, белых. От ножа, от края плитки, от гвоздей.
Это — мои доказательства. Не на бумаге — на коже.
Позвонил адвокат — мой, которого я наняла на развод.
– Ольга, есть варианты. Можно договориться. Он готов снизить до четырёхсот.
– За что?
– Формально — за долю в улучшениях.
– Какую долю? Он не вложил ни рубля. Ни часа.
– Юридически — это сложно доказать...
– У меня есть чем.
Пауза.
– Что именно?
Я рассказала. Про чеки. Про фото. Про видео. Про блокнот.
Он молчал долго.
– Приносите. Всё.
Я принесла. Три папки, флешку с видео, блокнот.
Он смотрел два часа. Листал, читал, включал видео.
– Ольга, – сказал он наконец. – Это... это идеально.
– Что?
– Доказательная база. Я такого не видел. Четыре с половиной года — и всё задокументировано. Каждый рубль. Каждый час.
– Я не знала, что пригодится.
– Пригодилось.
Он назначил медиацию. Досудебное урегулирование. Последняя попытка договориться — перед судом.
Март. Переговорная в офисе медиатора. Большой стол, белые стены.
С одной стороны — я и мой адвокат.
С другой — Алексей. И его адвокат — женщина в очках, строгий костюм.
Посередине — Сергей Павлович, медиатор. Пожилой, усталый, нейтральный.
Алексей смотрел на меня. Те же руки в карманах. Те же дорогие часы — он купил их себе на сорокалетие, на те деньги, которые мог бы вложить в ремонт.
– Начнём, – сказал медиатор. – Суть претензии: Алексей Игоревич требует компенсацию за долю в неотделимых улучшениях квартиры. Сумма — шестьсот тысяч рублей. Ольга Сергеевна — ваша позиция?
Я встала.
– Моя позиция: ноль.
– Поясните.
Я положила на стол папки. Все три.
– Восемьсот сорок семь чеков. Материалы для ремонта. Каждый — с моей бонусной картой. Каждый — с моего счёта. Общая сумма — восемьсот сорок семь тысяч двести рублей.
Адвокат Алексея подняла бровь.
– Это не доказывает, что работы выполняли только вы.
Я достала флешку.
– Здесь — видео. Таймлапс. Шесть роликов, по одному на каждую зону ремонта. В сумме — двести минут. В реальном времени — две тысячи триста часов работы.
Я вставила флешку в ноутбук. Развернула экран так, чтобы видели все.
Нажала play.
На экране — спальня. Я — на стремянке. Клею обои. Ускоренная съёмка — минута за час. Я двигаюсь, работаю, выравниваю. Одна.
Ванная. Я — на коленях. Кладу плитку. Вымеряю уровнем. Одна.
Кухня. Я — с шуруповёртом. Креплю фасады. Одна.
Коридор. Детская. Гостиная.
Шесть роликов. Двести минут. Две тысячи триста часов.
И в каждом кадре — только я.
Медиатор смотрел на экран. Адвокат Алексея — тоже.
Алексей — смотрел в стол.
Видео закончилось. Я выключила ноутбук.
– Алексей Игоревич, – сказала я, – вы хотите шестьсот тысяч. Половину от оценки ремонта. Хорошо. Покажите вашу половину.
Он поднял голову.
– Что?
– Покажите хоть один гвоздь, который вы забили. Одну плитку, которую положили. Один рубль, который вложили.
Тишина.
– Один, – повторила я. – Всего один. И я отдам половину.
Алексей открыл рот — и закрыл.
Его адвокат зашелестела бумагами.
– Это не имеет значения. Юридически — ремонт сделан в браке, значит...
– Юридически, – перебил мой адвокат, – труд и личные средства одного из супругов могут быть признаны его личным вкладом. Особенно при наличии доказательств.
Он положил на стол заключение.
– Вот выписка со счёта моей доверительницы. Все платежи за материалы — с её личной карты. Вот выписка со счёта вашего клиента. Ни одного платежа в строительные магазины за четыре года.
Адвокат Алексея взяла бумаги. Читала молча.
Алексей смотрел на меня.
– Это мой дом тоже, – сказал он.
Я кивнула.
– Да. Твой дом тоже. Ты в нём жил. Смотрел телевизор. Играл в телефон. Пока я работала до полуночи.
– Я работал! Я деньги в семью приносил!
– Какие деньги ты принёс в ремонт?
Он замолчал.
Я подняла руки. Ладонями вверх.
– Видишь?
Он смотрел на мои руки. Все смотрели.
Двенадцать шрамов. Мелких, белых. Въевшаяся в кожу шпаклёвка, которую не отмыть. Мозоли, которые не сошли.
– Вот это — мой вклад, – сказала я. – Две тысячи триста часов. Четыре с половиной года. Каждые выходные. Каждый вечер после работы.
Я опустила руки.
– А твой вклад — вот.
Я показала на его руки. Ухоженные. Гладкие. Ни одной мозоли. Ни одного шрама.
– Ноль.
Медиатор кашлянул.
– Думаю, нам нужен перерыв.
Мы вышли в коридор. Я — к окну. Смотрела на улицу.
Мой адвокат подошёл.
– Они будут торговаться. Но позиция слабая. Видео — это железный аргумент.
– Я знаю.
– Откуда вы знали, что нужно снимать?
Я пожала плечами.
– Не знала. Просто хотела помнить. Что я это сделала.
Через полчаса вернулись.
Адвокат Алексея говорила:
– Мой клиент готов снизить требования до трёхсот тысяч.
– Ноль, – сказала я.
– Двести.
– Ноль.
– Это неразумно. Суд может решить иначе.
– Суд увидит видео. Суд увидит чеки. Суд увидит, кто работал — и кто нет.
Алексей встал.
– Это грабёж!
– Нет, – ответила я. – Грабёж — это требовать деньги за работу, которую не делал.
Он смотрел на меня — и я видела это в его глазах. Ненависть. Чистая, открытая.
– Ты пожалеешь, – сказал он.
Развернулся и вышел.
Переговоры закончились. Без результата.
Мой адвокат собирал бумаги.
– Суд, – сказал он. – Готовьтесь.
Я кивнула.
– Готова.
Вечером я сидела дома. На кухне, которую сделала своими руками. Смотрела на белый фартук — тот самый, который он хотел переделать.
Катя пришла. Села рядом.
– Мам, как прошло?
– Он не согласился на ноль.
– Будет суд?
– Будет.
Она помолчала.
– Ты ему показала видео?
– Показала.
– И что он сказал?
Я вспомнила его лицо. Когда смотрел на экран. Когда увидел — минуту за минутой — как я работаю одна.
– Ничего, – сказала я. – Он ничего не сказал.
Катя обняла меня.
– Ты права, мам. Ты знаешь это.
Я знала. Но суд — это суд. Закон — это закон.
А закон говорит: в браке всё общее.
Даже то, что делал один.
Прошёл месяц.
Суд назначен на апрель. Через три недели.
Алексей со мной не разговаривает. Только через адвоката. Катя передаёт: он всем рассказывает, что я «отжала квартиру». Что «жадная». Что «не дала ему ни копейки».
Про четыре года ремонта — молчит. Про чеки — молчит. Про видео — молчит.
Его адвокат прислала встречный иск. Теперь он хочет не шестьсот тысяч. Восемьсот. За «моральный ущерб».
Я читала и смеялась. Истерически, до слёз.
Моральный ущерб. Ему.
Наташа сказала:
– Он совсем с ума сошёл.
Может быть.
Или просто — такой он всегда был. А я не видела.
Четыре с половиной года я делала ремонт. Одна. Своими руками. Пока он смотрел футбол и листал телефон.
Четыре с половиной года он говорил: «Криво», «Не так», «Переделай».
Две тысячи триста часов моей жизни. Восемьсот сорок семь тысяч моих денег. Двенадцать шрамов на моих руках.
А он хочет — половину.
Нет. Уже больше. Восемьсот тысяч.
Суд решит. Через три недели.
Но я знаю: у меня есть чем доказать. Каждый час. Каждый рубль. Каждый шрам.
А у него — только слова.
Четыре с половиной года я делала ремонт одна. Своими руками. Две тысячи триста часов.
А он хочет половину.
Жадина я? Или права?
Из интересного сегодня: