Звонок в дверь раздался в субботу.
Десять утра. Ваня смотрел мультики. Я мыла посуду — после завтрака остались тарелки с кашей, кружка с какао.
– Мам, там звонят! — крикнул Ваня из комнаты.
– Слышу!
Вытерла руки. Пошла открывать.
Думала — соседка. Она иногда заходит за солью или поболтать. Или курьер — я заказывала Ване кроссовки.
Открыла дверь.
На пороге стоял Антон.
Семь лет. Семь лет я его не видела. А он стоял — загорелый, в хорошей куртке, на руке часы блестели.
– Привет, Ир.
Голос тот же. Мягкий, обволакивающий. Когда-то я любила этот голос.
– Ты что тут делаешь?
– Пришёл. Поговорить.
– О чём?
– О Ване.
Ване. Он произнёс это имя — имя моего сына — как будто имел право.
– Мам, кто там? — Ваня выглянул из-за моей спины.
Я шагнула назад. Закрыла ему обзор.
– Никто. Иди смотри мультики.
– А почему ты не пускаешь?
– Ваня. Иди.
Он послушался. Убежал в комнату.
Я вышла на лестничную площадку. Прикрыла дверь.
– Зачем пришёл?
– Ир, я понимаю, ты злишься...
– Я не злюсь. Я спрашиваю — зачем.
Он помолчал. Провёл рукой по волосам — жест, который я помнила. Когда-то казался милым. Теперь — раздражал.
– Хочу познакомиться с сыном.
Познакомиться. Через семь лет.
– А раньше — не хотел?
– Ир, я был не готов тогда. Молодой, глупый. Испугался.
Испугался. Мне было двадцать семь. Шестой месяц беременности. Токсикоз до пятого месяца. Отёки. Бессонница.
И смс: «Прости, я не готов быть отцом. Так будет лучше для всех».
Для всех. Для него — точно.
– Антон, — сказала я, — ты ушёл, когда я была на шестом месяце. Написал смс. Даже не позвонил.
– Я знаю. Я виноват.
– Ты не платил алименты. Ни рубля. Семь лет.
– Я не мог найти нормальную работу...
– Часы у тебя на руке — сколько стоят?
Он опустил глаза. Молчал.
– Тысяч сто? Сто пятьдесят?
– Ир, это не то...
– Это именно то. Ты не присылал денег — потому что не хотел. Не потому что не мог.
Он стоял, смотрел в пол. Красивый, загорелый. Хорошо устроился, видимо.
– Ир, я изменился. Правда. Хочу всё исправить.
– Что исправить?
– Хочу быть отцом.
Отцом. Это слово — из его рта — звучало как насмешка.
– Антон, уходи.
– Ир...
– Уходи. Я не хочу тебя видеть. И Ваня — тоже.
– Ваня меня даже не знает.
– Правильно. И не узнает.
Я открыла дверь. Зашла. Закрыла.
Стояла в прихожей. Сердце колотилось.
Семь лет. Семь лет я тянула одна. Роды — одна. Колики — одна. Первые зубы, первые шаги, первые слова — одна.
Когда Ване было три месяца — я вышла на работу. Мама сидела с ним днём, я работала. Потом нашла вторую работу — по вечерам, уборка офисов. Потому что денег не хватало.
Два года — две работы. Иногда три. Спала по четыре часа.
А он — где был? Загорал? Покупал часы?
Ваня выбежал из комнаты.
– Мам, а кто приходил?
– Никто важный.
– А почему ты такая?
– Какая?
– Сердитая.
Я присела. Обняла его.
– Я не сердитая, малыш. Просто задумалась.
– О чём?
– О взрослых делах.
Он прижался ко мне. Маленький, тёплый. Мой.
Семь лет — мой. Только мой.
И никакой Антон его не получит.
Он пришёл снова через три дня.
На этот раз — вечером. Я только вернулась с работы. Ваня был у мамы — она забирала его из школы.
Звонок в дверь.
Открыла — он.
– Ир, дай поговорить. Нормально.
– Я сказала — уходи.
– Пять минут. Пожалуйста.
Он смотрел — виновато, просительно. Когда-то этот взгляд работал.
– Пять минут, — сказала я. — Здесь, на площадке.
Вышла. Закрыла дверь.
– Говори.
– Ир, я понимаю, что облажался. Понимаю. Но я хочу исправить.
– Как?
– Хочу видеться с сыном. Помогать. Быть рядом.
– Где ты был семь лет?
Он вздохнул.
– Сначала — испугался. Потом — стыдно было. А потом — время прошло, и казалось, что уже поздно. Но сейчас понял — никогда не поздно.
Никогда не поздно. Красивые слова.
– Антон, ты мне написал смс. Помнишь? «Не готов быть отцом. Так будет лучше для всех».
– Помню.
– Это было семь лет назад. Семь лет — ни звонка, ни копейки. Ты не спросил — как он родился. Сколько весил. Как назвали. Когда пошёл, когда заговорил. Ничего.
Он молчал.
– А теперь пришёл. «Хочу познакомиться». С пустыми руками, кстати. Даже шоколадку сыну не принёс.
– Я не знал, что ему нравится...
– Ты не знаешь ничего. Потому что тебя не было.
Он поднял голову.
– Ир, я прошу шанс. Один шанс. Дай познакомиться.
– Зачем?
– Он мой сын. По крови.
– По крови — да. А по факту — нет. Я его растила. Я вставала ночами. Я водила к врачам. Я учила читать. Я. Не ты.
– Я понимаю. Но он имеет право знать отца.
– Отца? — Я усмехнулась. — Ты не отец. Отец — это тот, кто рядом. Кто меняет подгузники, кто читает сказки, кто успокаивает после кошмаров. Ты — биологический материал. Не более.
Он вздрогнул. Как будто ударила.
– Ир, это жестоко.
– Жестоко? Жестоко — бросить беременную жену смской. Жестоко — не платить алименты. Жестоко — появиться через семь лет и требовать «шанс». Вот что жестоко.
Молчал. Смотрел в пол.
– Антон, уходи. И больше не приходи.
– Я имею право...
– Какое право?! — Голос сорвался. — Ты отказался от него! Сам! Своими словами! «Не готов быть отцом»! Помнишь?!
Соседка выглянула из-за двери.
– Всё в порядке, Ира?
– Да, Марина Петровна. Извините. Разговариваем.
Соседка скрылась.
Я понизила голос.
– Уходи. Я не хочу, чтобы Ваня тебя видел.
– Почему?
– Потому что он спрашивает про папу. Уже спрашивает. И я не хочу, чтобы он знал, что папа — человек, который бросил нас ради спокойной жизни.
– Я могу объяснить...
– Что объяснить? Что испугался? Что было «не готов»? Что ребёнок — это слишком сложно?
Он молчал.
– Уходи, Антон. И не возвращайся.
Я зашла в квартиру. Закрыла дверь на оба замка.
Стояла, прислонившись к стене. Руки дрожали.
Он имеет право. По закону — наверное, имеет. Биологический отец.
Но я — не дам. Не пущу.
Семь лет я была одна. Семь лет — справлялась.
И теперь — справлюсь.
Прошла неделя.
Я думала — всё. Ушёл. Понял.
Но он пришёл снова.
В воскресенье. Мы с Ваней были дома — он рисовал, я готовила обед.
Звонок.
– Мам, открыть?
– Нет! — Я выскочила из кухни. — Я сама.
Открыла дверь.
Антон. С пакетом в руках.
– Ир, подожди. Не закрывай.
– Уходи.
– Я принёс подарок. Для Вани.
Он протянул пакет. Внутри — машинка. Пластмассовая, дешёвая. Рублей за триста.
Триста рублей. После семи лет.
– Это что?
– Подарок. Мальчики любят машинки.
– Ваня любит лего. И динозавров. Но ты этого не знаешь.
– Ир, ну я же стараюсь...
– Мам, кто там?
Ваня подбежал. Встал рядом. Смотрел на Антона снизу вверх.
– Привет, — сказал Антон. Голос стал мягким, тёплым. — Ты Ваня?
Ваня кивнул.
– Я Антон. Я... — Он посмотрел на меня. — Я друг твоей мамы. Давний друг.
Друг. Не отец. Друг.
– А вы что принесли? — Ваня смотрел на пакет.
– Подарок. Тебе.
Антон протянул машинку. Ваня взял, посмотрел.
– Спасибо. А почему вы мне подарок принесли?
– Просто так. Хотел познакомиться.
Ваня смотрел на него — внимательно, серьёзно. Потом повернулся ко мне.
– Мам, а почему ты сердишься?
– Я не сержусь.
– Сердишься. У тебя губы такие.
Умный мальчик. Всё замечает.
– Ваня, иди в комнату. Я сейчас приду.
– А дядя?
– Дядя уходит.
Антон открыл рот — хотел что-то сказать. Но я шагнула вперёд, оттеснила его на площадку.
– Уходи. Сейчас.
– Ир, я просто хотел...
– Я знаю, чего ты хотел. Не выйдет.
– Он мой сын!
– Нет. Он — мой. Только мой. Ты от него отказался. Семь лет назад. И это — окончательно.
Я закрыла дверь.
Ваня стоял в коридоре с машинкой в руках.
– Мам, а кто этот дядя?
– Никто.
– А почему он сказал — друг?
– Он соврал.
Ваня молчал. Смотрел на меня.
– Мам, а это мой папа?
Сердце остановилось. На секунду — остановилось.
– Почему ты так решил?
– Он смотрел на меня. Как будто... — Ваня запнулся. — Как будто важно очень. И ты сердилась. Ты всегда сердишься, когда про папу.
Умный. Слишком умный для семи лет.
– Ваня, мы поговорим об этом позже. Хорошо?
– Когда — позже?
– Когда я буду готова.
Он кивнул. Пошёл в комнату. Машинку положил на полку — не стал играть.
Я стояла в коридоре и думала: что делать?
Врать — не могу. Рано или поздно он узнает.
Сказать правду — страшно. Ему семь лет. Как объяснить?
Вечером позвонила маме.
– Мам, Антон приходил.
– Что?! — Мама охнула. — Этот... нехороший человек?!
– Да. Три раза уже.
– И что хочет?
– Познакомиться с Ваней. «Исправить ошибки». «Быть отцом».
– После семи лет?! С пустыми руками?!
– Принёс машинку. За триста рублей.
– Боже. Боже мой. — Мама помолчала. — И что ты?
– Выгнала. Но Ваня его видел. И спросил — это папа?
– Что ты ответила?
– Ничего. Сказала — поговорим позже.
– Ира, — голос мамы стал серьёзным, — надо решать. Или он уйдёт сам, или... не знаю. Суд?
– Какой суд, мам? Он биологический отец. Права имеет.
– Какие права?! Семь лет — ни копейки! Ни звонка!
– Закон — не про справедливость. Закон — про бумажки.
Мама молчала.
– Приезжай завтра, — сказала она. — Посидим. Подумаем.
– Хорошо.
Положила трубку.
Ваня уже спал. Машинка лежала на полке — нетронутая.
Я смотрела на неё и думала: триста рублей. Семь лет — и триста рублей.
Часы у него на руке — тысяч за сто пятьдесят. Куртка — хорошая, дорогая. А сыну — машинка за триста.
Это всё, что нужно знать об Антоне.
Он пришёл в четвёртый раз.
Я возвращалась с работы. Ваня был у мамы — она обещала привезти его к шести.
Антон ждал у подъезда.
– Ир, поговорим.
– Я всё сказала.
– Нет. Не всё. — Он шагнул ко мне. — Ир, я понимаю, ты обижена. Имеешь право. Но Ваня — мой сын. Я хочу быть в его жизни.
– Поздно.
– Почему — поздно? Ему семь. Вся жизнь впереди.
– Семь лет — без тебя. И ещё семьдесят — без тебя. Он справится.
– Ир, это жестоко. Лишать ребёнка отца.
– Ты сам его лишил. Когда ушёл.
– Я изменился!
– Нет. Ты не изменился. Ты всё так же думаешь только о себе. «Хочу быть в его жизни». Не «хочу ему помочь». Не «хочу загладить вину». А «хочу быть». Тебе нужен ребёнок — для себя. Не для него.
Он молчал.
– Антон, я не верю тебе. И Ваня — не будет верить. Потому что ты появишься, поиграешь в папу — и снова исчезнешь. Когда надоест. Когда станет сложно. Как тогда — когда я была беременна.
– Я не исчезну.
– Правда? — Я усмехнулась. — А почему я должна верить? Ты обещал быть рядом — на свадьбе. Помнишь клятвы? «В горе и в радости». А потом — смс. «Не готов».
– Ир...
– Нет. Хватит. Я устала слушать. Уходи. И больше не приходи.
Он стоял. Смотрел.
– Ты не можешь запретить.
– Могу. И запрещаю.
– Я подам в суд.
– Подавай. Я расскажу судье — про ноль рублей алиментов. Про ноль звонков. Про смс «не готов». Посмотрим, что скажет судья.
Он молчал.
– Антон, уходи. Я серьёзно.
Мамина машина свернула во двор. Ваня — на заднем сиденье.
– Ир, — голос Антона стал тихим, — я всё равно буду приходить. Пока не дашь шанс.
– Делай что хочешь. Но к сыну — не подходи.
Мама вышла из машины. Увидела Антона — лицо окаменело.
– Это он?
– Да.
– Ты... — Мама шагнула к нему. — Ты как посмел сюда прийти?!
– Здравствуйте, Галина Петровна.
– Не здоровайся мне тут! Семь лет! Семь лет моя дочь одна! Две работы! Три! Ночами не спала! А ты — загорелый, в часах! Вон отсюда!
– Галина Петровна, я хочу исправить...
– Исправить?! Семь лет — не исправишь! Вон!
Ваня вышел из машины. Смотрел на нас — испуганно.
– Мам? Бабушка? Почему вы кричите?
Я подошла к нему. Присела.
– Малыш, иди домой. Я сейчас приду.
– А кто этот дядя?
Антон шагнул вперёд.
– Ваня, я...
– Не смей! — Я встала между ними. — Не смей с ним разговаривать!
– Ир, он мой сын! Я имею право!
– Ты отказался от этого права! Сам! Семь лет назад!
Ваня смотрел на нас. Глаза — широкие, испуганные.
– Мам, почему вы ругаетесь? Кто этот дядя?
Антон обошёл меня. Присел перед Ваней.
– Ваня, я твой папа.
Тишина.
Ваня смотрел на него. Потом — на меня.
– Мам? Это правда?
Я молчала. Не могла говорить.
– Ваня, — продолжал Антон, — я знаю, меня долго не было. Но я хочу быть рядом. Хочу быть твоим папой. Мама просто не пускала меня.
Не пускала.
Он сказал — не пускала.
Соврал. При ребёнке. Соврал.
– Это неправда, — сказала я. Голос был хриплым. — Ваня, это неправда.
– А что — правда?
Я посмотрела на Антона. На его виноватое лицо. На часы за сто пятьдесят тысяч. На загар.
Семь лет. Ноль рублей. Ноль звонков.
И теперь — «мама не пускала».
– Правда, Ваня, — сказала я, — что этот человек ушёл от нас, когда ты был ещё в животе. Написал мне сообщение: «Не готов быть отцом». И исчез.
– Ир! — Антон вскочил.
– Семь лет его не было. Ни разу не позвонил. Ни рубля не прислал. Я работала на двух работах, чтобы тебя кормить. Бабушка помогала. А он — не появлялся.
Ваня смотрел на Антона.
– Это правда?
Антон молчал.
– Это не папа, Ваня. — Я присела рядом с сыном. — Папа — это тот, кто рядом. Кто укладывает спать, кто читает книжки, кто лечит, когда болеешь. Этот человек — ничего этого не делал. Он — чужой. Биологически — да, отец. Но по факту — никто.
Ваня молчал. Смотрел то на меня, то на Антона.
– А почему он ушёл?
– Потому что испугался. Потому что не хотел ответственности.
– А сейчас почему пришёл?
Я посмотрела на Антона.
– Не знаю. Спроси у него.
Ваня повернулся к Антону.
– Почему вы пришли?
Антон молчал. Открывал рот — и молчал.
– Почему вы бросили маму?
Тишина.
– Почему не звонили?
Антон опустил голову.
– Я... я был неправ. Я хочу исправить.
– Как?
– Хочу быть рядом. Помогать. Быть папой.
Ваня посмотрел на него долго. Потом повернулся ко мне.
– Мам, я не хочу с ним разговаривать.
У меня перехватило горло.
– Хорошо, малыш. Иди домой. Бабушка отведёт.
Мама взяла Ваню за руку. Повела к подъезду.
Я осталась с Антоном.
– Ир, — голос его дрожал, — ты не должна была...
– Не должна — что? Говорить правду?
– Он ребёнок! Ты его травмировала!
– Его травмировал ты. Семь лет назад. Когда ушёл.
– Я хотел наладить...
– Наладить?! — Голос сорвался. — Ты пришёл и сказал ему — «мама не пускала»! Соврал! При моём сыне — соврал!
Он молчал.
– Вот что я знаю о тебе, Антон. Ты врёшь. Когда удобно — врёшь. И будешь врать ему дальше. Про меня, про себя, про всё. А я — не хочу.
– Ир, я просто хотел...
– Уходи. И не возвращайся. Никогда.
Он стоял. Смотрел.
– Это жестоко.
– Это — правда. Живи с ней.
Я развернулась и пошла к подъезду.
– Ир!
Не обернулась.
Вошла в подъезд. Поднялась по лестнице. Открыла дверь.
Ваня сидел на диване. Мама — рядом.
– Мам, — Ваня поднял голову, — а он больше не придёт?
– Не знаю, малыш.
– Я не хочу, чтобы приходил.
– Почему?
– Потому что он соврал. Сказал, что ты не пускала. А ты не такая.
Я села рядом. Обняла его.
– Я никогда тебе не вру.
– Я знаю.
Мы сидели втроём. Мама, я, Ваня.
Семья. Моя семья. Без Антона.
И так — правильно.
Прошло три месяца.
Антон больше не приходил. Один раз написал смс: «Ир, прости. Я всё понял. Не буду мешать».
Не буду мешать. Как будто он когда-то помогал.
Ваня иногда спрашивает. Редко — раз в неделю, может реже.
– Мам, а тот дядя — правда мой папа?
– Биологически — да.
– А что это значит?
– Значит — от него ты появился. Но папа — это не только это. Папа — это тот, кто рядом. Кто любит. Кто заботится.
– А он — не заботился?
– Нет.
– Почему?
– Не знаю. Наверное, не умел. Или не хотел.
Ваня молчит. Думает.
– Мам, а у меня когда-нибудь будет папа?
– Может быть. Если встретится хороший человек. Который полюбит нас обоих.
– А если не встретится?
– Тогда — будем вдвоём. Ты и я. Как сейчас.
– Мне и так хорошо.
Обнимает меня. Маленький, тёплый.
Но я знаю — однажды ночью он плакал. Я слышала через стену. Тихо, в подушку.
Не пошла. Не стала спрашивать. Мальчик имеет право плакать один.
Мама говорит: «Ты правильно сделала. Он должен знать правду».
Подруга Наташа говорит: «Жёстко. Но справедливо».
Соседка Марина Петровна говорит: «Всё-таки отец. Может, надо было дать шанс?»
Коллега Оля говорит: «При ребёнке — не надо было. Травма».
А я сижу вечерами и думаю.
Семь лет. Две работы. Три иногда. Бессонные ночи. Колики, зубы, болезни. Первые шаги, первые слова, первый класс.
Всё — одна.
И он приходит. Загорелый. В часах за сто пятьдесят тысяч. С машинкой за триста рублей.
«Хочу познакомиться».
А когда я не пустила — соврал сыну. «Мама не пускала».
Правильно я сказала правду? При Ване? При всех?
Или надо было промолчать? Дать им «познакомиться»? Ради сына?
Может, Ваня имел право сам решить — хочет ли знать этого человека?
А может — я лишила его отца из-за своей обиды?
Не знаю. Честно — не знаю.
Он плакал ночью. Один раз. В подушку.
А я стояла за дверью и думала: это из-за меня?
Или из-за него — того, кто ушёл семь лет назад?
Как вы думаете?