Номер незнакомый. Я обычно такие не беру — спам, реклама, опросы. Но что-то дёрнуло.
– Алло?
– Катя?
Голос мужской. Низкий. Незнакомый.
– Да. Кто это?
Пауза. Долгая. Я уже хотела сбросить.
– Это… Это Геннадий. Отец твой.
Я не сразу поняла. Отец. Какой отец?
А потом дошло.
Тридцать лет. Тридцать лет ни одного звонка, ни одного письма, ни одной открытки на день рождения. Тридцать лет — и вот он звонит.
– Катя, ты слышишь?
– Слышу.
– Я понимаю, что это неожиданно. Мне нужно с тобой поговорить. Можем встретиться?
Рука сжала телефон. Я стояла посреди кухни, смотрела на Артёма — он рисовал за столом, высунув язык от усердия. Семь лет. Мой сын. У которого есть отец. Который каждый день рядом.
– Зачем?
– Я объясню при встрече. Это важно.
Важно. Тридцать лет — не важно. А теперь — важно.
– Мне нужно подумать.
– Хорошо. Я перезвоню завтра.
– Не надо. Я сама позвоню. Если решу.
Сбросила.
Артём поднял голову:
– Мам, кто звонил?
– Никто важный.
Он пожал плечами и вернулся к рисунку.
А я стояла и не могла пошевелиться.
Мне было пять, когда он ушёл. Я помню обрывками. Большие руки, которые подбрасывали меня к потолку. Запах табака и одеколона. Смех — громкий, раскатистый. И потом — пустота. Его комната. Его вещи. Его место за столом. Всё исчезло за один день.
Мама тогда сказала: папа уехал. Надолго.
Надолго растянулось на тридцать лет.
Первый год он ещё платил алименты. Одиннадцать месяцев — я потом видела квитанции. А потом — всё. Пропал. Как не было.
Мама работала на двух работах. Восемнадцать лет. Днём — в поликлинике медсестрой, вечером — уборщицей в школе. Я росла одна. Ключ на шее, обед в холодильнике, записка на столе: «Вернусь в девять, уроки сделай».
В шестнадцать я пошла работать — подсобницей в магазин. Чтобы маме полегче стало. В двадцать два — институт, работа, кредит на комнату. Всё сама.
А он — тридцать лет молчал.
И вот теперь — звонит.
Вечером рассказала Максиму.
– И что ты думаешь? — спросил он.
– Не знаю.
– Встретишься?
Я молчала.
– Кать, это твоё решение. Я поддержу любое.
Ночью не спала. Лежала и смотрела в потолок. В голове — его голос. «Это Геннадий. Отец твой».
Отец.
Я даже лица его не помню. Есть одна фотография — у мамы, в старом альбоме. Молодой, улыбается, держит меня на руках. Мне там года три. Счастливая семья.
Ложь.
Утром позвонила маме.
– Он что? — голос у неё сел.
– Позвонил. Хочет встретиться.
Молчание.
– Мам?
– Я слышу. Просто… Тридцать лет — и вот.
– Ты знала, где он?
– Знала. Тётя Нина иногда рассказывала. Его сестра. Он в Твери живёт. С новой женой. Двое детей.
Двое детей. У меня есть сводные брат и сестра, которых я никогда не видела.
– Почему ты не говорила?
– А зачем? Тебе от этого легче бы стало?
Нет. Не стало бы.
– Я встречусь с ним, — сказала я.
– Дело твоё. Только не жди ничего хорошего.
Не ждала. Но всё равно пошла.
Кафе на Тверской. Он сидел у окна — я узнала сразу. Постаревшая версия того мужчины с фотографии. Седые виски, морщины вокруг глаз, сутулые плечи. Шестьдесят два года — я посчитала.
Увидел меня — встал. Шагнул навстречу.
– Катя…
Хотел обнять. Я отступила.
– Давай без этого.
Сели напротив друг друга. Он смотрел на меня — жадно, как будто впитывал.
– Ты так похожа на мать. В молодости.
– Что тебе нужно?
Он вздохнул. Опустил глаза.
– Я болен. Серьёзно.
– И?
– Почки отказывают. Нужна пересадка.
Я молчала. Ждала продолжения.
– Мои дети — Денис и Алина — не подходят как доноры. Проверяли. Несовместимость.
Вот оно что. Теперь понятно.
– И ты подумал обо мне.
– Ты моя дочь.
– Тридцать лет я была твоей дочерью. Где ты был?
Он снова вздохнул:
– Я понимаю. Ты имеешь право злиться.
– Я не злюсь. Я просто спрашиваю. Где ты был тридцать лет?
– Это сложно объяснить…
– Попробуй.
Он потёр лицо руками.
– Я был молодой. Глупый. Влюбился в другую женщину. Ушёл. Думал — начну новую жизнь. А потом… Время шло, и я не знал, как вернуться. Как посмотреть тебе в глаза. Стыдно было.
– Стыдно.
– Да.
– Настолько стыдно, что за тридцать лет ни разу не позвонил.
Молчание.
– Катя, я не оправдываюсь. Я виноват. Знаю. Но сейчас мне нужна помощь. Врачи говорят — без пересадки полгода максимум.
Полгода. Я смотрела на него и пыталась почувствовать хоть что-то. Жалость. Сострадание. Злость.
Пустота.
– Мне нужно подумать.
– Конечно. Я понимаю.
Он достал из кармана бумажку:
– Вот телефон клиники. Если согласишься — там объяснят, какие анализы нужны. Первичное обследование.
Я взяла бумажку. Встала.
– Катя… Я всегда о тебе помнил. Правда.
Я посмотрела на него.
– Помнил — но ни разу не позвонил. Ни на один день рождения. Ни разу.
И ушла.
На улице стояла долго. Дышала. Мартовский воздух — холодный, резкий. Бумажка с телефоном клиники в кармане.
Полгода. Без пересадки — полгода.
И я — единственный шанс.
Дома рассказала Максиму.
– Охренеть, — сказал он.
– Да.
– И что ты думаешь?
– Не знаю. Это же… Это его жизнь. Если я откажусь — он умрёт.
– А если согласишься — отдашь почку человеку, который тебя бросил.
Я молчала.
– Кать, это твоё тело. Твоё решение. Но я скажу честно — на его месте я бы постыдился просить.
– Он и стыдится. Говорит — стыдно было вернуться.
– Тридцать лет стыдился. Удобный стыд.
Ночью снова не спала. Думала.
Тридцать дней рождений. Первый класс — без папы. Выпускной — без папы. Свадьба — без папы. Рождение Артёма — без дедушки.
А теперь — нужна почка.
И он вспомнил, что у него есть дочь.
Через неделю пришёл Денис. Мой сводный брат. Двадцать восемь лет, похож на отца — те же глаза, те же скулы.
Позвонил в дверь без предупреждения.
– Привет. Я Денис. Сын Геннадия.
– Я знаю, кто ты.
– Можно войти?
Я пустила. Он прошёл в комнату, огляделся. Артём был в школе, Максим на работе.
– Красиво живёшь.
– Сама всего добилась.
Он кивнул.
– Папа сказал, вы встречались.
– Да.
– И что ты решила?
– Пока ничего.
Денис сел на диван — без приглашения.
– Послушай, я понимаю, что у вас сложная история. Но это же его жизнь. Он умрёт без этой операции.
– Я в курсе.
– Ты можешь его спасти.
– Могу. А где он был, когда мне нужно было спасение?
Денис нахмурился:
– В смысле?
– В прямом. Мне было пять лет. Он ушёл. Мама работала на двух работах — восемнадцать лет, чтобы меня поднять. Я в шестнадцать пошла работать, чтобы помочь. Одиннадцать месяцев он платил алименты — потом исчез. Ни звонка, ни письма.
– Он сложный человек…
– А вам он помогал?
Денис замолчал.
– Что?
– Вам он помогал? Тебе и Алине?
Пауза.
– Ну… Да. Помогал.
– Как именно?
Он отвёл глаза.
– Мне квартиру купил. Двушку. Когда я женился. Алине — машину, на восемнадцатилетие.
Двушка. Машина.
Я встала.
– Моя мама восемнадцать лет вкалывала на двух работах. Я в шестнадцать на рынке ящики таскала. А тебе — двушку. Алине — машину.
– Это разные ситуации…
– Да, разные. Вы — его дети. Я — так, ошибка прошлого. Которая пригодилась, когда нужна стала почка.
Денис встал:
– Ты несправедлива.
– Я несправедлива?
Голос мой стал тихим — опасно тихим.
– Тридцать лет — ничего. Ноль. Ни рубля, ни слова. Тридцать дней рождений — без открытки. Моя свадьба — без отца. Рождение сына — без дедушки. А вам — квартиры, машины, внимание.
– Он не знал, как вернуться!
– Мой адрес не менялся. Телефон — тот же. Он мог позвонить в любой день за эти тридцать лет. Любой.
Денис молчал.
– Но позвонил только сейчас. Когда нужна почка.
Я открыла дверь.
– Уходи.
– Катя…
– Уходи.
Он ушёл.
Я села на диван. Руки дрожали. Двушка. Машина. Денису — квартиру. Алине — машину. А мне — тридцать лет молчания.
Позвонила маме.
– Мам, ты знала, что он им помогал? Новой семье?
Молчание.
– Тётя Нина рассказывала. Давно. Я не хотела тебе говорить.
– Двушку сыну купил. Дочери — машину.
– Я знаю.
– А нам — ничего. Ни копейки.
– Знаю, дочка.
Я заплакала. Впервые за много лет — по-настоящему заплакала.
– Я не плачу из-за денег. Я плачу потому что… Потому что они были ему нужны. А я — нет. Тридцать лет — не нужна. А теперь — нужна.
– Катенька…
– Мам, он меня не любил. Никогда. Иначе — хоть бы раз позвонил. Хоть бы раз.
Мама молчала. Потом сказала:
– Ты сама решишь. Но знай одно — ты ему ничего не должна. Ничего.
Я вытерла слёзы.
– Спасибо, мам.
Вечером позвонила в клинику. Записалась на обследование.
Максим спросил:
– Решила?
– Нет. Просто хочу знать, подхожу ли вообще. А потом буду думать.
Он кивнул. Не стал спорить.
Две недели анализов. Кровь, УЗИ, КТ, консультации. Врачи — вежливые, терпеливые. Объяснили всё про донорство, про риски, про восстановление.
Результаты пришли в пятницу.
– Вы подходите, — сказал врач. — Совместимость хорошая.
Подхожу.
Я могу спасти ему жизнь.
Тому человеку, который тридцать лет делал вид, что меня не существует.
Вечером позвонила тётя Нина. Сестра отца. Она всегда была на связи — единственный мостик между нами.
– Катя, Гена просил узнать — что с обследованием?
– Подхожу.
Слышу, как она выдохнула.
– Слава богу. Когда операция?
– Тётя Нина, я не сказала, что согласна.
Пауза.
– Как не согласна? Ты же подходишь!
– Подхожу. Но это не значит, что соглашусь.
– Катя, он умрёт!
– Возможно.
– Ты что, с ума сошла? Это же твой отец!
– Отец — это тот, кто рядом. Кто растит. Кто не бросает. Геннадий — не мой отец. Он донор биологического материала. Тридцать лет назад.
– Катя!
– Тётя Нина, ответь мне на один вопрос. Он мог связаться раньше? Если бы захотел?
Молчание.
– Мог?
Тишина.
– Да, — еле слышно. — Мог. Он… Он говорил, что это ни к чему. Что у него новая жизнь. Что тебе лучше без него.
Мне лучше без него. Решил за меня.
– А потом он заболел. И вспомнил, что у него есть дочь.
– Катя, он изменился…
– Нет, тётя Нина. Он не изменился. Он просто заболел. Это разные вещи.
Я положила трубку.
Максим сидел рядом.
– Ты решила?
– Почти.
В субботу мама позвонила:
– Он здесь.
– Кто?
– Геннадий. С женой и детьми. Пришли ко мне. Говорят — хотят поговорить.
Я застыла.
– Он посмел прийти к тебе?
– Сидят в комнате. Людмила плачет. Говорит — умоляет тебя.
Я схватила ключи.
– Еду.
– Катя, не надо…
Но я уже выбежала.
Мамина квартира — та же, где я выросла. Тот же подъезд, те же стены. Пятый этаж без лифта. Я бежала по лестнице и чувствовала, как колотится сердце.
Открыла дверь ключом.
В комнате — картина. Мама в кресле, бледная. На диване — Геннадий, рядом женщина лет пятидесяти восьми — Людмила, его жена. Денис у окна, Алина на стуле.
Вся его новая счастливая семья.
Геннадий встал:
– Катя…
– Что вы здесь делаете?
Людмила поднялась, глаза красные:
– Пожалуйста… Я умоляю вас. Гена умирает. Вы единственный шанс.
– Почему вы пришли к моей маме?
– Мы хотели поговорить… Объяснить…
– Объяснить что?
Голос мой звенел. Мама смотрела на меня — молча.
– Что нужно спасти вашего мужа? Который тридцать лет назад бросил её с пятилетним ребёнком? Который одиннадцать месяцев платил алименты, а потом исчез?
Людмила побледнела.
– Я не знала…
– Не знали? Правда?
Я смотрела на неё — прямо в глаза.
– Не знали, что он был женат? Что у него дочь? Или — не хотели знать?
Денис шагнул вперёд:
– Хватит! Это не важно сейчас. Он умирает!
– Для вас — не важно. Для меня — очень важно.
Я повернулась к отцу.
– Ты пришёл к моей маме. К женщине, которую бросил. Которая восемнадцать лет надрывалась, чтобы меня вырастить. Привёл свою жену — ту, к которой ушёл. Своих детей — тех, которым покупал квартиры.
Геннадий открыл рот. Закрыл.
– Ты говорил, что всегда обо мне помнил. Что стыдно было вернуться. Но тётя Нина сказала правду — ты мог вернуться. Когда угодно. Не хотел.
– Катя, я…
– Не перебивай.
Голос мой стал тихим.
– Тридцать лет. Тридцать дней рождений без открытки. Первое сентября — одна. Выпускной — одна. Свадьба — без отца. Рождение сына — твоего внука — без тебя. Тридцать лет ты жил своей жизнью. Денису — двушку. Алине — машину. Мне — ничего. Ни копейки. Ни слова.
Алина заплакала.
– А теперь нужна почка — и ты вспомнил. Что у тебя есть дочь. Биологическая. Которая подходит как донор.
Геннадий сел. Тяжело. Как будто ноги не держали.
– Я была тебе не нужна тридцать лет. А теперь — нужен кусок моего тела.
Людмила снова встала:
– Пожалуйста… Он умрёт…
Я посмотрела на неё.
– Мне жаль, что вы страдаете. Правда жаль. Но это не мой муж. Это человек, который бросил меня в пять лет и появился только когда ему стало плохо.
Повернулась к отцу:
– Я сдала анализы. Я подхожу. Я могла бы тебя спасти.
Пауза.
– Но не буду.
Тишина. Оглушительная.
– Ты мне не отец. Отец — это не биология. Отец — это тот, кто остаётся. Ты — не остался. И теперь я тоже не останусь.
Геннадий смотрел на меня — глаза мокрые.
– Катя… Прости меня.
– Поздно.
Я взяла маму за руку.
– Пойдём, мам. Они уходят.
Людмила шагнула ко мне:
– Вы его убиваете!
– Нет. Он сам. Тридцать лет назад.
Я открыла дверь.
– Уходите.
Они ушли. Медленно, тяжело. Людмила рыдала. Алина держала её под руку. Денис бросил на меня взгляд — злой, ненавидящий.
Дверь закрылась.
Мама стояла рядом. Взяла меня за руку.
– Ты всё сделала правильно, дочка.
Я не ответила. Просто стояла.
Внутри — пустота. Не облегчение. Не радость. Пустота.
Я могла спасти ему жизнь. Не стала.
И не жалею.
Прошло четыре месяца.
Геннадий выжил. Нашёлся донор — какой-то дальний родственник по линии Людмилы. Троюродный брат. Согласился. Операция прошла нормально.
Он мне не звонил. Ни разу.
Денис написал один раз — через два месяца после операции: «Ты могла его убить. Живи теперь с этим».
Я не ответила.
Тётя Нина перестала звонить. Совсем. Я написала ей — молчание. Видимо, выбрала сторону.
Мама говорит — я всё сделала правильно. Максим говорит — он бы так же поступил. Артём ничего не знает — и не узнает. Ему не нужен этот дедушка. У него есть дедушка — папа Максима. Который приезжает каждые выходные, читает ему книжки и учит собирать скворечники.
Иногда ночью я думаю: а если бы он умер? Если бы не нашёлся тот донор?
Я убила бы его своим отказом?
Нет.
Он сам себя убил. Тридцать лет назад. Когда ушёл и не вернулся.
Я просто не стала его воскрешать.
Подруга сказала: «Жёстко ты. Это же отец всё-таки».
Мама сказала: «Ты сильная. Я бы так не смогла».
Максим сказал: «Ты сделала то, что считала правильным. Этого достаточно».
А я до сих пор не знаю — правильно или нет.
Перегнула я тогда? Могла спасти — и не спасла?
Или тридцать лет молчания — это приговор, который он сам себе вынес?