Ева смотрела на вафельное полотенце в руках свекрови, и у неё начал дергаться левый глаз. Это был не тик, а сигнал бедствия. Уже третий раз за ужин Любовь Егоровна нависала над Димой, словно официант в дорогом ресторане, готовая промокнуть несуществующую каплю соуса с его подбородка. В кухне стоял тяжелый дух жареных котлет — фирменный запах визитов свекрови, который въедался в одежду и волосы.
— Евочка, ну кто так подает мужу кружку? — пропела Любовь Егоровна, закатывая глаза. — Ручка должна смотреть вправо, чтобы ему не пришлось тянуться. Дима устал на работе. А ты сидишь, ногу на ногу закинула.
Ева сжала вилку так, что металл больно врезался в ладонь. Дима сидел напротив, уткнувшись в тарелку, и старательно делал вид, что он здесь ни при чем. Его плечи были опущены — верный признак того, что материнская гиперопека уже сидит у него в печенках, но остановить этот поток он не решался.
— Любовь Егоровна, у Димы есть руки, — спокойно ответила Ева, стараясь держать голос ровным. — И он вполне способен повернуть чашку сам.
— Вот в этом твоя беда, милочка! — свекровь всплеснула руками, и полотенце взметнулось перед лицом сына. — Ты не понимаешь мужской природы. Мужчину надо беречь. Я вот своему супругу обувь чистила каждое утро! А ты?
Ева медленно положила приборы на стол. Внутри поднималась волна гнева, и сдерживать её больше не было сил.
— Обувь чистили? — переспросила она тихо. — И как, это помогло сохранить семью?
— Ты мне не дерзи! — Любовь Егоровна поджала губы. — Я вижу, как у вас всё запущено. Вчера Дима пришел, разулся, а ты даже не подошла. Он, бедный, сам наклонялся, ботинки снимал...
— Мама, хватит, — глухо произнес Дима, не поднимая головы.
— Не хватит! — голос свекрови набрал высоту. — Я приехала вас научить жить, раз сами не умеете. Ева, встань сейчас же и вытри со стола. И мужу салфетку поправь, у него крошка на рубашке.
Это полотенце стало для Евы символом всего абсурда, который творился в их доме последние две недели. Свекровь приехала «погостить» и превратила их квартиру в казарму, где Еве отводилась роль нерадивой горничной, а Диме — роль беспомощного божества.
Ева встала. Ножки стула резко скрежетнули по полу.
— Знаете что, Любовь Егоровна, — сказала она, глядя прямо в глаза родственнице. — Я не буду поправлять салфетку. И ботинки снимать не буду. Я жена, а не обслуга. И если вам так нравится прислуживать — пожалуйста. Только не в моем доме.
— В твоем доме? — свекровь усмехнулась. — Да эта квартира в браке куплена! Мой сын имеет на нее такие же права! Дима, скажи ей! Ты позволишь жене так хамить матери?
Она повернулась к сыну, ожидая привычного молчания. Любовь Егоровна снова занесла полотенце, намереваясь вытереть сыну рот.
И тут Дима перехватил руку матери. Жестко, но аккуратно отвел её в сторону.
— Не надо, мам, — твердо сказал он. — Я не маленький. И рот вытереть могу сам.
— Что? — Любовь Егоровна опешила, выронив ткань на пол. — Ты... ты это мне? Я же забочусь!
— Это не забота, мам. Это контроль, — Дима встал рядом с Евой. — Ева права. Мы живем так, как нам удобно. Я не хочу, чтобы мне кланялись в ноги за то, что я сходил на работу.
— Ты предаешь мать ради неё? — свекровь задохнулась от возмущения. — Я уеду! Вот прямо сейчас уеду! Посмотрю, как вы без меня грязью зарастете!
— Отличная идея, — кивнула Ева. — Чемодан помочь закрыть?
— Дима! — крикнула Любовь Егоровна. — Ты слышишь? Она меня выгоняет!
Дима посмотрел на жену, потом на мать. В его взгляде больше не было сомнений.
— Мама, тебе лучше уйти, — отчетливо произнес он.
Свекровь замерла, словно наткнулась на стену.
— Что ты сказал?
— Я сказал: тебе лучше уйти! — повторил он громче. — Чтобы сегодня вечером тебя не было у нас дома. Я просил тебя три дня назад: не лезь к Еве, не навязывай свои правила. Ты не услышала.
Любовь Егоровна стояла посреди кухни, хватая ртом воздух. Её лицо окаменело. Полотенце так и лежало на полу, забытое.
— Хорошо, — прошипела она. — Ноги моей здесь больше не будет. Только не звоните потом, когда разбежитесь!
Она вышла из кухни. Через десять минут входная дверь закрылась.
Ева выдохнула, чувствуя, как отпускает спазм в плечах. Она наклонилась, подняла вафельную ткань и бросила её в стирку.
— Прости меня, — сказал Дима, обнимая её. — Надо было сделать это раньше.
— Главное, что ты это сделал, — ответила Ева.
Прошло несколько недель. Жизнь в квартире изменилась. Исчезли нравоучения и напряжение. Вечера стали спокойными. Они готовили ужин вместе и просто наслаждались тем, что могут быть собой.
Однажды вечером телефон Димы зазвонил. На экране: «Мама».
Дима включил громкую связь.
— Сынок, — голос Любови Егоровны звучал непривычно тихо. — Привет. Как вы там?
— Привет, мам. Нормально. Работаем.
— Я тут подумала... Мне одиноко одной. И нехорошо вышло в тот раз. Может, я приеду на выходные? Блинчиков напеку, помогу с уборкой... Я всё поняла, правда. Буду молчать.
Ева напряглась. Она знала этот маневр. Сначала «буду молчать», а через день снова начнутся советы про правильную жизнь. Она посмотрела на мужа.
Дима накрыл её ладонь своей.
— Мам, я рад, что ты позвонила. Мы не держим зла. Но приезжать пока не надо.
— Почему? — в голосе свекрови прорезались стальные нотки. — Я же сказала, что помогу!
— Нам не нужна помощь, мам. Нам нужно побыть вдвоем. Мы справляемся. Сами готовим, сами убираем. Давай созвонимся через неделю.
В трубке повисла тишина. Потом раздались гудки.
Дима отложил телефон.
— Ты как?
— Я горжусь тобой, — честно сказала Ева.
Они действительно справились. История с полотенцем стала точкой невозврата, после которой они перестали быть просто парой, а стали семьей с крепкими границами.
Свекровь больше не пыталась нагрянуть без приглашения. Она поняла, что манипуляции перестали работать. А то самое полотенце Ева пустила на тряпки — теперь им вытирали пыль, и это было лучшее применение для символа прошлой жизни.
Через полгода, когда тест показал две полоски, Ева первой рассказала об этом Диме. Они сидели на кухне и были абсолютно счастливы. Их дом наконец-то стал их крепостью, где никто не указывал, как им жить.
Если рассказ вам понравился, поставьте лайк и подпишитесь на канал. Это помогает нам делиться новыми историями!