Жирный налет на тарелках не брало даже мощное моющее средство, а гул в голове заглушал шум воды. Из комнаты доносился взрыв хохота — там брат травил очередной анекдот, а мама громко, с придыханием смеялась. Я стояла у раковины третий час подряд, чувствуя, как поясница деревенеет, превращаясь в чугунную плиту.
Для них воскресенье было праздником. Для меня оно давно стало второй рабочей сменой. Бесплатной, бесконечной и без права на перекур. Я была здесь не дочерью и не сестрой. Я была удобной функцией, бытовым прибором, который подносит салаты и уносит грязное.
— Кира, хлеб кончился! — крикнула невестка, даже не вставая с дивана. — Принеси, а? И майонез захвати!
Этот ленивый, тягучий окрик сработал как детонатор. Я выключила воду. Вытерла мокрые руки о полотенце, посмотрела на гору посуды и поняла: если я сейчас пойду за хлебом, то так и останусь прислугой до конца дней.
Я вышла к ним. В комнате было душно, пахло запеченной курицей и чужим сытым довольством. Брат Олег сидел в отцовском кресле, его жена Света листала ленту в телефоне, а племянники строили баррикады из подушек.
— О, явилась, — Олег подмигнул. — Слушай, курица жестковата. В следующий раз в рукаве делай.
— Следующего раза не будет, — тихо сказала я.
— Чего? — не поняла мама, отставляя бокал.
— Я устала. Я больше не могу кормить, поить и обслуживать вашу ораву. Каждые выходные вы здесь. С пятницы по понедельник. Я живу в общежитии, где я — комендант и уборщица, а вы — вечные постояльцы.
Разговор в комнате стих. Света отложила телефон, скривив губы.
— Кир, ты чего начинаешь? — протянул брат. — Мы же семья. Общаемся, отдыхаем. Тебе что, для родного брата тарелки супа жалко?
— Супа не жалко, Олег. Жалко времени. Я превратилась в тень в собственном доме. Вы хоть раз спросили, как у меня дела? Нет. Вы спросили только, где соль.
— Эгоистка, — фыркнула мама. — Мы к ней со всей душой, одиночество её скрашиваем, а она куском хлеба попрекает. Отец бы увидел — не пережил бы.
Упоминание отца ударило больно, но отрезвляюще. Я молча развернулась и пошла к себе. Руки не дрожали — они действовали четко и быстро. Документы, ноутбук, смена белья в спортивную сумку.
— Ты куда на ночь глядя? — крикнул Олег мне в спину, когда я уже обувалась. — Не дури! Кому ты нужна со своими претензиями?
Я не ответила. Просто вышла в подъезд, отрезая себя от их голосов тяжелой металлической дверью.
Ту ночь я провела в бюджетном хостеле. Стены там были картонные, но впервые за год я спала крепко. Никто не ходил, не хлопал дверцей холодильника, не требовал чая.
Через неделю мы встретились, чтобы решить вопрос с наследством. Я пришла с риелтором. Мама сидела с красными глазами, Олег нервно крутил в руках зажигалку.
— Ты не посмеешь, — прошипел брат, когда я озвучила решение. — Это родовое гнездо!
— Это актив, Олег, — жестко ответила я. — И содержать этот актив, как и оплачивать ваши еженедельные банкеты, мне не по карману. Коммуналка, продукты, текущий ремонт — всё на мне. А вы только празднуете.
— Мы помогали! — воскликнула Света.
— Чем? Тем, что привозили бутылку вина, которую сами же и выпивали?
Мама достала платок.
— Выгоняешь мать... Дожила.
— Мам, у тебя есть своя двушка, которая стоит пустая. У Олега — ипотечная трешка. А эту квартиру мы продадим и деньги поделим. Честно и по закону.
Олег вскочил, опрокинув стул.
— Да подавись ты! Думаешь, заживешь счастливо? Сгниешь одна со своими деньгами!
Я смотрела на них и не чувствовала ничего. Словно передо мной сидели не родные люди, а случайные попутчики, которые слишком долго ехали без билета.
Сделку закрыли быстро. Четырехкомнатная квартира, огромная и прожорливая, ушла новым хозяевам. Я забрала свою долю.
Я купила студию в новостройке. Небольшую, но с панорамным окном. Чистую, пахнущую свежей краской и ламинатом.
Первая ночь на новом месте запомнилась мне абсолютным покоем. Я лежала на матрасе посреди комнаты. За стеной никто не бубнил, вода в трубах не шумела. Я была свободна. Я построила свой мир, где каждая вещь лежит там, где я её положила.
Прошел год.
Моя жизнь стала стерильно правильной. Карьера пошла в гору — освободившееся от готовки время я тратила на проекты. Студия обросла мебелью. Я научилась готовить изысканные ужины на одну персону: стейк из рыбы, бокал белого, свежие овощи.
Я наслаждалась тишиной. Никто не врывался в ванную, никто не оставлял крошки на столе. Я была хозяйкой своей судьбы.
Но тем вечером система дала сбой.
Я стояла у индукционной плиты, выкладывая на тарелку идеальный кусок лосося и одну запеченную картофелину. За окном выл ветер, раскачивая провода. В квартире было тихо. Так тихо, что я слышала собственное дыхание.
Внезапно эта тишина показалась мне не благословением, а вакуумом. Плотным, безвоздушным пространством.
Я включила телевизор — просто для фона. Не помогло. Я приоткрыла створку окна, впуская уличный гул. Стало только хуже. Одиночество, которое я так берегла, вдруг навалилось бетонной плитой.
Я посмотрела на свою сверкающую кухню. Ни пятнышка. Идеально. Мертвенно.
Рука сама потянулась к смартфону. Пальцы набрали номер, который я удалила из записной книжки, но не из памяти.
Гудки шли долго. Я уже хотела сбросить, но трубку сняли.
— Алло? — голос мамы был настороженным.
В горле пересохло. Я сглотнула, пытаясь вернуть голосу твердость.
— Мам... привет.
Пауза. Длинная, тягучая.
— Привет, — сухо ответила она.
— Я тут... — слова давались с трудом, словно я толкала в гору камень. — Я суп сварила. Грибной. Получилось очень много. Одной не съесть. Не хотите... не хотите с Олегом и Светой заехать? Поужинать?
В трубке снова повисла тишина. Я стояла посреди своей крепости, которую строила целый год, и собственноручно открывала ворота врагу.
— Ну, раз сварила... — голос мамы изменился, в нем проскользнули нотки прежнего, командирского тона. — Жди. Через час будем. Хлеба только купи, у нас к чаю ничего нет.
Связь оборвалась.
Я медленно опустила телефон на столешницу. Посмотрела на свой идеальный лосось. Потом взяла тарелку и смахнула всё в мусорное ведро.
Достала самую большую кастрюлю.
Самое страшное было не в том, что они сейчас приедут, снова заполнят пространство шумом и претензиями. Самое страшное было в том, что когда она сказала «через час будем», я почувствовала облегчение.
Я построила не крепость. Я построила самую комфортабельную в мире одиночную камеру. И только что добровольно вернула себе своих тюремщиков.
Я повязала фартук и начала чистить картошку.