Звон чайной ложки о стенки фарфоровой чашки в замкнутом пространстве кухни бил по ушам сильнее, чем перфоратор соседей. У Анны гудели ноги, хотелось просто стянуть туфли и вытянуть их под столом, но расслабиться в собственном доме она не могла. Напротив, выпрямив спину так, будто проглотила лом, сидела Валентина Петровна. Рядом, рассматривая узор на клеенке, ссутулился Максим. Воздух в маленькой кухне стал тяжелым, спёртым, но Анна знала: этот разговор неизбежен, как плата за коммуналку.
— Пить это невозможно, — сухо заметила свекровь, отодвигая чашку с темной жидкостью, подернувшейся пленкой. — Как и находиться в этом доме, где гостям не рады.
Анна медленно выдохнула, разглядывая свои руки. На столе, агрессивно занимая половину свободного места, лежала пухлая папка с документами. Та самая, которую Валентина Петровна принесла «только одним глазком глянуть».
— Мы не звали гостей, Валентина Петровна, — ровно ответила Анна. — Вы пришли без звонка. И тему эту подняли сами.
— Я мать! — голос свекрови резко подскочил на октаву, резанув слух. — Я имею право знать, в каком положении находится мой сын! И на каких правах он здесь существует!
Анна перевела взгляд на мужа. Максим нервно вертел в пальцах ту самую ложку с витой ручкой — подарок бабушки Анны. Сейчас этот простой предмет казался единственным, что связывало её с прошлой, нормальной жизнью, до того как квадратные метры стали важнее человеческих отношений.
— Максим живет здесь на правах моего мужа, — ответила Анна, стараясь говорить тихо. Стены в доме тонкие, а радовать соседей скандалом не хотелось. — В моей квартире. Которую я купила за три года до свадьбы. И мы это уже обсуждали.
Лицо Валентины Петровны потемнело, на шее вздулась жилка.
— Вот именно! — она хлопнула ладонью по столу. — «Твоя», «твоя»! Ты тычешь ему этим в нос каждый день! Мужик должен чувствовать себя хозяином, а не квартирантом! А ты его под каблук загнала!
— Мам, никто меня не тычет, — подал голос Максим, но прозвучало это жалко, без стержня.
— Цыц! — оборвала его мать. — Ты ничего не видишь! Она же специально всё так устроила, чтобы ты был никем! Сегодня ты муж, а завтра она тебе укажет на дверь, и куда ты пойдешь? На вокзал?
Свекровь прищурилась, глядя на невестку, как прокурор на рецидивистку.
— Квартира должна быть записана на сына. Или в долях. Это гарантия крепости брака. Если ты его любишь, ты перепишешь часть. А если нет — значит, ты просто пользуешься моим мальчиком!
Анна почувствовала, как внутри закипает холодная, рассудочная злость. Это было уже не просто бытовое хамство. Это была рейдерская атака под прикрытием материнской заботы. Она посмотрела на ложку в руках мужа. Он все еще мял её, не смея поднять глаза.
— Вы хотите, чтобы я подарила половину добрачного имущества вашему сыну? — медленно проговорила Анна. — Просто на основании штампа в паспорте?
— Не подарила, а поступила по совести! — парировала Валентина Петровна. — Мой сын вкладывает сюда деньги! Он, между прочим, плинтуса прикрутил и полку в ванной повесил!
— Полку, — эхом повторила Анна. — То есть полка и плинтуса теперь стоят как половина недвижимости в областном центре? Любопытная арифметика.
— Не язви! — свекровь повысила тон до опасной черты. — Ты обязана обеспечить мужу тыл! А то устроилась: он зарплату в общий котел, а жилье — только твоё. А если развод? Он что, ни с чем останется?
Анна встала. Табурет скрежетнул ножками по полу. Она подошла к окну, глянула на серый двор, потом резко обернулась. Страх ушел. Осталась только звенящая ясность.
— Знаете, Валентина Петровна, вы абсолютно правы, — вдруг сказала она.
Свекровь опешила. На её лице появилось что-то похожее на торжество, брови поползли вверх.
— Ну вот! Давно бы так. Я же говорила, Максимка, она у тебя не глупая, просто ей объяснить надо было жестко...
— Вы правы в том, что мужчине нельзя жить в чужом доме, — перебила её Анна, подходя к столу и аккуратно забирая из рук мужа свою ложку. Она сунула её в карман домашнего платья. — Ему нужен родной угол. Там, где он хозяин. Где всё его.
— Именно! — закивала Валентина Петровна, уже мысленно прикидывая расходы на оформление. — Так когда к юристу?
— Никакого юриста не будет, — Анна улыбнулась одними губами. — Максим, собирай вещи.
На кухне стало так тихо, что слышно было гудение холодильника.
— Что? — переспросил Максим, растерянно моргая.
— Что слышал. Твоя мама дело говорит. Ты здесь мучаешься, ты здесь на птичьих правах, я тебя, оказывается, унижаю. Зачем мучить мужчину? Собирай сумку. Ты переезжаешь к маме.
Лицо Валентины Петровны вытянулось, приобретая землистый оттенок. Торжество сменилось недоумением.
— Ты... Ты что городишь? — прошипела она. — Ты мужа выставляешь?
— Я возвращаю сына матери, — отрезала Анна. — Вы же так переживали, что он останется на улице. Вот, пожалуйста. У вас «трешка», места вагон. Живите, радуйтесь, крутите плинтуса, дарите доли друг другу хоть каждый день.
— Ты не имеешь права! — гаркнула свекровь, вскакивая. — Сынок, ты слышишь? Она мне условия ставит! Она тебя шантажирует!
— Это не шантаж, — спокойно ответила Анна, чувствуя, как с плеч падает бетонная плита. — Это мой выбор. Я не буду жить с мужчиной, чья мать считает меня аферисткой. И я точно не буду платить миллионы за повешенную полку.
— Максим! — голос Валентины Петровны сорвался. — Скажи ей!
Максим медленно поднялся. Он посмотрел на мать, потом на Анну. В его глазах Анна увидела испуг. Настоящий страх потерять её, а не квартиру.
— А у вас, Валентина Петровна, задница от такого подарка не слипнется? — вдруг отчетливо произнесла Анна, глядя в переносицу свекрови.
Валентина Петровна поперхнулась воздухом. Она открывала и закрывала рот, не находя слов.
— Хамка... — наконец выдавила она. — Ноги моей здесь больше не будет! Максим, мы уходим! Немедленно!
Она схватила сумку и папку с документами, уверенная, что сын сейчас покорно поплетется следом. Сделала шаг в коридор, обернулась.
Максим стоял на месте, вцепившись в спинку стула.
— Сын! — требовательно позвала она. — Ты оглох? Эта женщина только что оскорбила мать!
Максим провел ладонью по лицу, стирая усталость, и выпрямился.
— Мам, хватит, — произнес он глухо.
— Что «хватит»?
— Хватит делить чужое. Анна права. Это её дом. И мы живем здесь, потому что мы семья. А если тебе нужны метры... то живи в них одна.
— Ты... ты её выбираешь? — Валентина Петровна смотрела на сына как на предателя родины. — После того, как она тебя выгнать хотела?
— Она не выгоняла, — Максим шагнул к Анне. — Она просто показала, к чему ведут твои советы. Я никуда не поеду, мам. И переписывать на меня ничего не надо. У нас всё общее по совести, а не по бумажкам. А если ты этого не понимаешь... то лучше тебе уйти.
Валентина Петровна замерла. Ей хотелось устроить сцену, упасть, закричать — использовать весь арсенал, работавший годами. Но, глядя на их сомкнутый строй, она поняла: зрителей нет. Спектакль окончен.
— Ну и живите! — выплюнула она. — Когда она тебя без штанов оставит, ко мне не приходи!
Входная дверь щелкнула замком.
Наступила тишина. Не давящая, а спокойная, очищающая.
Максим опустился обратно на стул.
— Прости, — тихо сказал он, не глядя на жену. — Я должен был раньше...
— Должен был, — согласилась Анна. Она достала из кармана ложку, положила перед мужем. — Но лучше поздно. Кофе будешь?
— Буду.
Анна включила чайник. Она знала, что свекровь не исчезнет. Будут звонки родне, жалобы, попытки манипуляций. Но главное случилось сейчас: граница проведена. И Максим остался на правильной стороне.
Вечером они сидели на диване в той же кухне — единственном месте, где можно было поговорить по душам. Анна положила голову мужу на плечо.
— Ты правда ушел бы? — спросила она.
Максим обнял её крепче.
— Нет. Я бы вцепился в косяк. Это мой дом, Ань. Потому что ты здесь.
Анна улыбнулась. Папка с документами исчезла вместе со свекровью, а любимая ложка лежала в ящике. Жизнь, наконец-то, стала просто жизнью, без лишних условий и чужих правил.