Записки про счастье

Жирный налет на тарелках не брало даже мощное моющее средство, а гул в голове заглушал шум воды. Из комнаты доносился взрыв хохота — там брат травил очередной анекдот, а мама громко, с придыханием смеялась. Я стояла у раковины третий час подряд, чувствуя, как поясница деревенеет, превращаясь в чугунную плиту. Для них воскресенье было праздником. Для меня оно давно стало второй рабочей сменой. Бесплатной, бесконечной и без права на перекур. Я была здесь не дочерью и не сестрой. Я была удобной функцией, бытовым прибором, который подносит салаты и уносит грязное...

Ксения с грохотом опустила противень в раковину. Звук удара металла о металл резанул по ушам, но это было лучше, чем закричать. Три часа возни с тестом, идеально нарезанная начинка, золотистая корочка — всё это было перечеркнуто одним небрежным движением брови. — Суховато вышло. Мяса пожалела? — спросила Ольга Ивановна, отодвигая тарелку. Она даже не смотрела на невестку. Просто констатировала факт, будто говорила о погоде или курсе валют. Пятый месяц совместной жизни напоминал Ксении затяжную осаду...

Полина замерла с супницей в руках, чувствуя, как тяжелый фарфор оттягивает запястья. В столовой стояла тишина, нарушаемая только размеренным ходом напольных часов. Она простояла так всего минуту, ожидая разрешения поставить блюдо на стол, но казалось, что прошел час. — Аромат какой-то... простой, — наконец произнесла Клара Генриховна, даже не повернув головы в сторону невестки. Она поправила крахмальную салфетку на коленях. — Вадим, ты уверен, что твоя жена использовала тот шафран, что я привезла?...

Телефон в кармане пальто вибрировал уже в пятый раз, и Ксении хотелось швырнуть его в урну, лишь бы не видеть на экране имя «Лидия Ивановна». Голова раскалывалась — верная спутница последних месяцев, когда каждый семейный ужин превращался в судилище. Домой идти было страшно: там снова ждали упреки и молчаливый муж, который боялся слово сказать поперек матери. Чтобы оттянуть момент возвращения, Ксения нырнула в первую попавшуюся дверь с вывеской «Антиквариат». Внутри пахло старой бумагой и полиролью...

Я смотрела на дорожную сумку, стоящую в коридоре, и вместо радости от предстоящего отпуска чувствовала тяжесть. В руках я сжимала связку ключей от дачи с брелоком в виде медной подковы. Мы купили её с мужем на новоселье, «на счастье». Теперь эта связка казалась мне непосильной ношей. Сезон «мы же одна семья» и «надо потерпеть» был официально открыт. Дверь распахнулась, впуская в прихожую резкий запах духов и шумную уверенность Нины Ивановны. Свекровь вошла так, словно это она хозяйка квартиры, а мы — случайные постояльцы...

Звон чайной ложки о стенки фарфоровой чашки в замкнутом пространстве кухни бил по ушам сильнее, чем перфоратор соседей. У Анны гудели ноги, хотелось просто стянуть туфли и вытянуть их под столом, но расслабиться в собственном доме она не могла. Напротив, выпрямив спину так, будто проглотила лом, сидела Валентина Петровна. Рядом, рассматривая узор на клеенке, ссутулился Максим. Воздух в маленькой кухне стал тяжелым, спёртым, но Анна знала: этот разговор неизбежен, как плата за коммуналку. — Пить это невозможно, — сухо заметила свекровь, отодвигая чашку с темной жидкостью, подернувшейся пленкой...

Я скомкала приговор и сунула его в карман. В груди стоял тяжелый ком, который мешал дышать. Три года условно. Вот во сколько суд оценил жизнь моего Вити и два миллиона рублей, которые мы копили пятнадцать лет. Я вышла из здания суда на серую, продуваемую ветрами улицу. Люди бежали мимо, уткнувшись в воротники, машины обдавали грязью, а я стояла и смотрела на свое отражение в витрине. Уставшая женщина с потухшими глазами. В кармане, рядом с приговором, лежал футляр от очков — всё, что осталось у меня от мужа...

Я перешагнула через моток шлангов в прихожей и уставилась на чек, небрежно брошенный на тумбочку. Пятнадцать тысяч рублей. Сумма, которую мы откладывали на стоматолога, превратилась в «редкий вид кораллов». Я прислонилась спиной к дверному косяку, чувствуя не злость, а тяжелое, беспросветное бессилие. Три года брака, две хорошие зарплаты, а я до сих пор хожу в пальто, купленном на распродаже пять лет назад, и живу в квартире свекрови, где мне не принадлежит даже полка в ванной. Из комнаты мужа доносилось...

Он даже не стал смотреть на экран. И так знал, что там. Очередное напоминание от банка. Алые цифры, просрочка, набегающие проценты. Антон сидел на кухне в темноте, сжимая в руках кружку с простой водой, потому что дорогой зерновой кофе закончился еще вчера, а купить новый было не на что. В груди давила тяжелая, беспросветная усталость — та, от которой не помогают ни сон, ни выходные. Он посмотрел на свои ладони: мозоли от подработок на стройке не сходили уже полгода, хотя основной работой был офис...

Нож с глухим стуком опустился на доску, разрубив упругий помидор. Я смотрела на сок, растекающийся по дереву, и чувствовала, как к горлу подкатывает такой же едкий ком. На спинке стула висело мое платье — цвета темного вина, купленное специально для сегодняшнего вечера. А в раковине горой возвышалась грязная посуда, до которой руки так и не дошли. Часы показывали пять. До брони в нашем любимом итальянском месте оставался час. — Ты еще не собралась? — Голос мужа, Олега, прозвучал не вопросительно, а с требовательной ноткой...

Звонок в дверь раздался именно в тот момент, когда я наконец-то села с чашкой в руках, чтобы выдохнуть после рабочей смены. Этот звук я ни с чем не могла спутать — три коротких, требовательных сигнала, будто к нам ломилась налоговая проверка. У меня даже ложечка в чашке звякнула от неожиданности. Я прекрасно знала, кто стоит за дверью. Только у одного человека хватало наглости приходить без звонка в восемь вечера, считая это не вторжением, а «материнской заботой». Я глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри поднимается волна привычного раздражения...

Я стояла над раковиной, полной жирной посуды, и чувствовала, как к горлу подступает злая горечь. Праздник закончился, гости разъехались, а в ушах все еще стоял гул их голосов. Мои родители, интеллигентные люди старой закалки, молча убирали со стола, стараясь не смотреть мне в глаза. Им было стыдно. Стыдно за меня, за моего мужа и за тот балаган, в который превратилась наша первая годовщина свадьбы. — Наташа, оставь, мы с папой сами, — тихо сказала мама, забирая у меня губку. Я посмотрела на её уставшие руки...