Ксения с грохотом опустила противень в раковину. Звук удара металла о металл резанул по ушам, но это было лучше, чем закричать. Три часа возни с тестом, идеально нарезанная начинка, золотистая корочка — всё это было перечеркнуто одним небрежным движением брови.
— Суховато вышло. Мяса пожалела? — спросила Ольга Ивановна, отодвигая тарелку.
Она даже не смотрела на невестку. Просто констатировала факт, будто говорила о погоде или курсе валют.
Пятый месяц совместной жизни напоминал Ксении затяжную осаду. Любая инициатива разбивалась о скалу равнодушия. Муж, как обычно, предпочёл не вмешиваться и спешно ретировался в комнату «по работе», оставив женщин на тесной кухне.
Ксения выключила воду.
Ольга Ивановна сидела у стола, прямая, как жердь. Перед ней стояла та самая чашка с отбитым краем — вечный раздражитель. В серванте пылился подаренный на юбилей сервиз, но свекровь упорно пила из этой старой посудины, словно назло.
— Может, мне вообще перестать готовить? — Ксения повернулась. Голос не дрожал, он стал твердым и холодным. — Раз у меня всё «сухо» и «не так».
Ольга Ивановна медленно подняла глаза. Взгляд у неё был тяжелый, сканирующий.
— Зачем ты злишься, Ксюша? Критиковать — не значит ругать. Я хочу, чтобы ты умела делать хорошо.
— Я умею! — Ксения шагнула к столу, нарушая негласную границу личного пространства. — Я мою полы вашим средством. Я складываю белье в вашем порядке. Я даже шторы не трогаю, хотя они мрачные. Но я всё равно для вас — чужая. Пустое место.
— Ты драматизируешь.
— Нет, я просто устала! — Ксения села напротив, глядя прямо в серые глаза свекрови. — Скажите честно, Ольга Ивановна, я вам просто не нравлюсь? Или это принцип такой — всех давить, кто в этот дом входит?
Свекровь замерла. Её пальцы коснулись щербатого края чашки. Она не возмутилась. Наоборот, её лицо вдруг потеряло привычное выражение «железной леди». Словно с него стерли маску, оставив только глубокую, вековую усталость.
— Давить? — переспросила она тихо. — Я тоже так думала.
— Что?
— Я думала, что она меня со свету сжить хочет. Моя свекровь. Варвара Петровна. — Ольга Ивановна провела ногтем по трещине на фарфоре. — Это её чашка была. Я её разбила на второй день после свадьбы. Уронила, когда посуду мыла. Думала, она меня убьет. Варвара была... строгая. Никогда не хвалила. Вставала до рассвета, ложилась за полночь. Если я что-то делала не так — она просто переделывала. Молча. И это молчание было страшнее любого скандала.
Ксения молчала, сбитая с толку внезапной откровенностью. Весь её боевой запал иссяк, наткнувшись на этот спокойный тон.
— И что она сделала? Выгнала?
— Нет. Она посмотрела на осколки, потом на меня. Я стояла, ни жива ни мертва. А она подняла самый большой кусок и сказала: «Посуда бьется к счастью. А счастье, Оля, штука хрупкая. Его клеить надо, а не выбрасывать».
Ольга Ивановна замолчала, глядя на темнеющее небо за стеклом.
— Мы склеили эту чашку вместе. Клеем БФ, он тогда желтый такой был, резкий. А потом, через год, пришла похоронка. На свекра. Но она не поверила. Двадцать лет ждала. Всем говорила, что вдовой осталась, чтобы не жалели, а сама ждала. Каждую ночь к дверям подходила — слушала. И держала дом, детей, хозяйство. Стала как камень, чтобы не рассыпаться. Я-то думала, она злая. А она просто... выгорела внутри, только оболочка осталась твердая. Чтобы нас защитить.
Ксения смотрела на свекровь и впервые видела не командира, а пожилую женщину с сеткой морщин у глаз. Женщину, которая тоже когда-то была молодой, неопытной и испуганной.
— Она мне тогда сказала: «Ты, Оля, не думай, что я сухарь. Просто если я расслаблюсь — мы все рухнем. А ты молодая, тебе жить надо. Ты за меня улыбайся».
На кухне стало тихо. Только холодильник мерно гудел в углу. Но эта тишина больше не давила на плечи.
Ксения вдруг поняла простую вещь. Вся эта строгость, эти поджатые губы, эти придирки к мясным пирогам — это была не ненависть. Это была броня. Ольга Ивановна, потерявшая мужа в девяностые, тянувшая сына одна, просто разучилась быть мягкой. Она боялась, что если даст слабину, то потеряет контроль над жизнью.
Образ врага рассыпался. Перед Ксенией сидел одинокий человек, который пытался научить её быть сильной, но умел это делать только так — через жесткость.
Ксения выдохнула. Обида, копившаяся месяцами, показалась вдруг мелкой, незначительной.
— А пирог... — тихо начала она. — В следующий раз сделаем по вашему рецепту. Научите?
Ольга Ивановна вздрогнула, словно очнувшись. Посмотрела на невестку. В её взгляде не было льда.
— Научу, — просто сказала она. — Только там секрет есть. Тесто руки любить должно, Ксюша. Его нельзя со злостью месить. Оно всё чувствует.
— Я запомню.
Ольга Ивановна подвинула к себе кофейник.
— Сделай нам кофе. Только не крепкий, — попросила она, и голос её звучал совсем иначе. Мягче. — И достань конфеты, что ты вчера купила. Шоколадные.
Ксения встала, чувствуя удивительную легкость. Она достала коробку, включила кофемашину. Аромат кофе поплыл по кухне, размывая невидимые баррикады.
С того вечера в доме что-то изменилось. Не исчезли споры, и характер у Ольги Ивановны остался прежним, но ушел холод. Теперь, когда свекровь ворчала насчет пыли, Ксения не огрызалась, а спокойно кивала, зная: за этим ворчанием скрывается забота старого солдата, который просто не умеет иначе любить.
Ксения поняла главное: иногда, чтобы увидеть человека настоящим, нужно просто сесть рядом, выслушать и вместе выпить кофе из старой, склеенной чашки.