Авария была нелепой, как плохой анекдот. Грузовик с арбузами, мокрая трасса, резкий тормоз. Его «Volkswagen» превратился в гармошку, но сам Лев отделался, как казалось, лёгким испугом и шишкой на лбу. «Сотрясение, — сказал молодой врач в приёмном покое, щеля лучом фонарика в его зрачки. — Лёгкое. Но мозг — не бублик, берегите его. Возможны головокружения, дезориентация, провалы в памяти. Домой можно, но нежелательно оставаться одному».
Его жена, Алиса, стояла тут же, в дорогой дублёнке, с лицом, на котором борьба между заботой и раздражением была написана крупными буквами.
— Конечно, не один, — сказала она, целуя его в щёку. Запах её духов — «Чёрный Опиум» — ударил в нос, резкий и чуждый в больничном смраде. — Я же тут.
Она не была «тут». На следующий день, когда его отпустили домой, мир Льва плыл, как в дурном сне. Стены квартиры то наклонялись, то отдалялись. Звуки доносились будто из-под воды. Алиса усадила его на диван, задвинула в его руки планшет с сериалом и исчезла в спальне, приглушённо разговаривая по телефону.
— Прости, дорогой, аврал на работе, — сказала она, выходя уже в пальто. — Я не могу. Но я нашла тебе помощь.
«Помощью» оказалась немолодая, молчаливая женщина по имени Римма, сиделка из агентства. Алиса уехала, бросив на прощание: «Выздоравливай, милый. Римма всё сделает».
Римма делала. Она варила куриный бульон, который Лев не мог есть из-за тошноты. Она поправляла подушки. Она смотрела телевизор в гостиной, оставляя его наедине с плавающими стенами и нарастающим чувством абсолютной, унизительной беспомощности. Он был призраком в собственном доме. Его голова гудела пустой болью, а в этой пустоте начали всплывать обрывки вопросов. Почему она так холодна? Почему её «авралы» участились именно в последние полгода? Почему она теперь спит в пижаме, которая раньше валялась на дальнем конце шкафа?
Вечером Алиса вернулась. От неё пахло не офисом, а рестораном — дымком, дорогим вином, чужими духами.
— Как мой пациент? — весело спросила она, едва взглянув на него.
— Плаваю, — честно сказал Лев. Ему хотелось, чтобы она села рядом, взяла за руку, спросила, что болит. Хотя бы сделала вид.
— Поплавать — это полезно, — отмахнулась она. — Римма, можете быть свободны до завтра утра. Я сама.
Сиделка ушла. Алиса приняла душ и, не заходя в гостиную, скрылась в спальне. Дверь была прикрыта. Лев сидел один в темноте, слушая, как в его черепе стучат собственные мысли. Головная боль из тупой превратилась в острую, сверлящую. Ему нужно было лечь. Но лечь рядом с ней в этой немой, холодной комнате казалось пыткой.
Он принял таблетку, которую прописали врачи. Предупреждали о возможных странных эффектах. Он не придал значения.
Ночь накрыла его тяжёлым, но беспокойным покрывалом. Он дремал, проваливаясь в странные, обрывочные сны, где его машина превращалась в арбуз, а Алиса смеялась, глядя на это. Потом его разбудила жажда. Горло пересохло намертво. Он встал, и мир качнулся. Пол ушёл из-под ног, стены поплыли. Он был не пьян, он был отравлен — травмой, таблеткой, одиночеством. Он, шатаясь, вышел из комнаты гостя (они уже неделю спали раздельно — «ты храпишь из-за усталости»).
Коридор в темноте был туннелем в неизвестность. Он шёл, касаясь стены ладонью, как слепой. Его ноги сами понесли его не на кухню, а туда, где должна быть спальня. Где она. Инстинкт потерянного ребёнка, ищущего мать. Или мужа, ищущего жену.
Он толкнул дверь. В спальне пахло её сном и тем самым «Чёрным Опиумом». Лунный свет через щели в жалюзи рисовал на полу серебристые полосы. Алиса спала на краю большой кровати, спиной к пустому пространству, которое когда-то было его.
Лев, не думая, лёг на это пустое место. Просто рухнул на него, побеждённый слабостью и древней, животной потребностью в близости того, кто когда-то был своим. Он закрыл глаза, и мир перестало крутить.
И тогда случилось это.
Сквозь сон, сквозь туман в своей голове, он почувствовал, как она ворочается. Потом её рука нащупала его бок, обвила его. Она придвинулась, прижалась спиной к его груди, к его животу. Её тело, тёплое и податливое, вписалась в его контуры с той самой привычной нежностью, которую он считал навсегда утраченной. Его сердце ёкнуло от дикой, безумной надежды. Она спит. И во сне её тело помнит его. Помнит их.
Он замер, боясь дышать. Потом, не в силах удержаться, он наклонился и коснулся губами её обнажённого плеча. Просто прикоснулся.
И она ответила.
Не протестом. Не отшатыванием. Она потянулась, издала маленький, довольный звук — нечто среднее между стоном и мурлыканьем. И затем, всё ещё не открывая глаз, сквозь сон, она повернула к нему лицо.
Её губы нашли его губы в темноте.
Это был не быстрый, супружеский поцелуй. Это был долгий, глубокий, жадный поцелуй спросонья. Поцелуй голода, который долго томили. Её рука легла ему на щёку, пальцы запутались в его волосах. Она целовала его так, как не целовала годами. Так, как он уже и не мечтал.
В его больной, затуманенной голове вспыхнул фейерверк слепого счастья. Вот она — его Алиса. Та, что потерялась. Она вернулась к нему во сне.
Он ответил на поцелуй, и она застонала тихо, блаженно, прижимаясь к нему всем телом. Потом её губы оторвались от его губ, перешли к щеке, к уху. Она прижалась губами к его виску и выдохнула. Выдохнула слова. Сонные, густые от сна, но абсолютно ясные.
— Ты пришёл… — прошептала она. — Я так ждала тебя сегодня, Сёма…
Мир остановился.
Слово повисло в темноте спальни, как ядовитый газ. Семён.
Лёд. Мгновенный, пронизывающий до костей лёд сковал Льва. Его губы, только что горевшие от её поцелуя, онемели. Мозг, который секунду назад купался в эндорфинах, протрезвел с ужасающей, хирургической чёткостью.
Он лежал неподвижно. Её тело всё ещё прижималось к нему. Её дыхание было тёплым у его шеи.
— Всё хорошо, — она снова прошептала, уже засыпая, её голос стал тише, но оттого не менее чётким. — Всё хорошо, Семён… спи…
Её рука обвила его талию, владелец которой был теперь не Лев, а какой-то Семён. Чужой. Незнакомец в его постели, в его теле, в его жизни.
И в этот момент к нему вернулось всё. Не память — она не терялась. К нему вернулось сознание. Тот самый луч света из фонарика врача, пронзивший тьму. Он увидел всё с кристальной, невыносимой ясностью.
Её холодность. Её «авралы». Её отдельную кровать. Её ужины с «клиентами». Имя «Семён», которое он слышал в её разговорах по телефону — имя её «партнёра по новому проекту». Он не обращал внимания. Дурак. Слепой, доверчивый дурак.
Она не просто изменила. Она жила с другим. Настолько, что во сне, на уровне глубиннейших, животных инстинктов, тело и разум узнавали не его, Льва, а того, Семёна. Его возвращение, его прикосновение её не разбудило, не насторожило. Оно было желанным… но для другого человека. Он стал подменой. Актером, играющим главную роль в пьесе, где все реплики предназначены не ему.
Боль пришла не сразу. Сначала пришло осознание полного, абсолютного исчезновения. Его стерли. Вычеркнули. На его месте в её вселенной уже давно жил другой. Он был призраком, который по ошибке материализовался в чужой реальности.
Он лежал, не двигаясь, пока её дыхание не стало ровным и глубоким. Потом, с титаническим усилием, он отслоил её руку от своего тела. Она что-то пробормотала, но не проснулась.
Он поднялся с кровати. Его ноги больше не дрожали. Голова была ясной и холодной, как скальпель. Он вышел из спальни, закрыл за собой дверь.
На кухне он включил свет. Яркий, слепящий. Он налил себе стакан воды и выпил его медленно, глядя в черноту окна, где отражалось его собственное лицо. Лицо человека, которого только что убили, но который почему-то ещё дышит.
Он услышал шаги. Легкие, сонные. Алиса вышла на кухню в шелковом халате. Увидев его при свете, она вздрогнула, и на её лице мелькнуло то самое раздражение, которое он теперь понимал без перевода.
— Лев? Что ты тут делаешь? Почему не спишь?
Он повернулся к ней. Поставил стакан на стол. Звук был негромким, но в тишине ночи он прозвучал, как удар гонга.
— Я Семён, — сказал он спокойно, глядя ей прямо в глаза. — Интересно. А кто тогда ты?
Она замерла. Сначала её лицо выразило лишь глупое, сонное недоумение. Потом, медленно, как кровь, проступающая сквозь бинт, на её щеках, на шее, выступили багровые пятна стыда и ужаса. Её глаза расширились. Рот приоткрылся. Она поняла. Поняла всё.
— Что… что ты несешь? — попыталась она выдать обиженное недоумение, но голос предательски дрогнул.
— Я несу то, что ты сказала мне пять минут назад, — его голос был ровным, почти бесстрастным. Он повторял, как диктофон: — «Ты пришёл. Я так ждала тебя сегодня, Семён. Всё хорошо, Семён, спи».
Она отступила на шаг, будто он ударил её. Рука потянулась к горлу.
— Ты… ты бредишь. У тебя травма. Тебе показалось.
— Показалось? — он сделал шаг вперёд. — Мне показалось, как ты ко мне прижалась? Как ты меня поцеловала? Как ты назвала меня по имени? Какого, прости, чужого имени, Алиса?
— Ты всё выдумал! — её голос сорвался на визгливый шёпот. В её глазах металась паника дикого зверя в капкане. — У тебя галлюцинации! Тебе нужно лечиться!
— Да, — кивнул он. — Мне нужно лечиться. От тебя. От двенадцати лет жизни с тобой. От веры в тебя. Это очень тяжелая болезнь, знаешь ли. Симптом — когда твоя жена во сне зовёт тебя другим именем. Прогноз — неблагоприятный.
Он видел, как её мозг лихорадочно ищет выход, оправдание, ложь. И видел, как понимание того, что врать бесполезно, наконец добирается до неё. Маска спала. Осталась только голая, неприкрытая вина и страх.
— Лев… это… это ничего не значит… — она попыталась, но слова повисли в воздухе, жалкие и пустые.
— Ты права, — сказал он. — Это не значит ничего. Ровным счётом. Это просто констатация факта. Ты спишь со мной, думая о Семёне. Значит, я для тебя — Семён. Или никто. Я выбираю «никто».
Он прошёл мимо неё в гостиную, начал собирать разбросанные вещи в сумку. Документы, зарядку, кошелёк.
— Что ты делаешь? — её голос был уже беззвучным.
— Уезжаю. Пока не понимаю куда. В больницу, в гостиницу, на улицу. Неважно. Главное — не здесь.
— Ты не можешь! Сейчас ночь! У тебя сотрясение!
— Сотрясение у меня было, — поправил он её, не оборачиваясь. — Оно прошло. Прямо сейчас. Когда я понял, кто ты. Спасибо за лечение.
Он застегнул сумку, надел пальто.
— Завтра, когда я буду в состоянии говорить, я позвоню. Через адвоката. А пока… — он наконец обернулся и посмотрел на неё. Она стояла посреди кухни, маленькая, съёжившаяся, в дорогом халате, и выглядела не соблазнительной грешницей, а жалкой, испуганной женщиной, пойманной на месте преступления своим же собственным сном. — А пока спи. Сладких снов, Алиса. Надеюсь, тебе приснится он. По крайней мере, ты будешь знать его имя.
Он вышел из квартиры, тихо закрыв дверь. В лифте было холодно. Он спустился на первый этаж и вышел на пустую ночную улицу. Моросил мелкий, противный дождь. Он постоял под козырьком, глядя, как капли разбиваются о асфальт.
Он был разбит вдребезги. Он был опустошён. Но в этой пустоте не было больше боли от её холодности. Не было недоумения. Была только леденящая, абсолютная ясность. Он получил диагноз. Самый страшный и самый точный. Его не существовало для той, которая была для него целым миром. И теперь, когда мир рухнул, под ногами осталась только твёрдая, неприглядная почва реальности. Одинокой, горькой, но единственно подлинной. Он вздохнул полной грудью влажного ночного воздуха, почувствовав, как он обжигает лёгкие. Он был жив. И он наконец-то проснулся.
Эта история — не про случайную ошибку, а про то, как один человек может медленно и методично вытеснить другого из собственной жизни, сердца и памяти. Лев стал призраком в собственном доме, а его пробуждение было горьким и окончательным.
А как вы думаете, что страшнее в отношениях: открытая измена с громким скандалом или вот такое тихое, постепенное замещение, когда тебя стирают, как неудачный рисунок карандашом? Может, у вас есть своя история или точка зрения?
Поделитесь в комментариях — здесь можно высказаться без осуждения.
Если эта история задела вас за живое, поставьте лайк и подпишитесь на канал. Такие тексты рождаются из вашего внимания и отклика.