Тишина в квартире была не просто отсутствием звука. Это была плотная, ватная субстанция, которая давила на уши после десятичасового рейса из Бангкока. Кирилл поставил чемодан у вешалки, снял ботинки, прислушался. Полночь. В спальне должно быть темно и тихо. Но оттуда, из-за двери, доносился звук. Не храп. Не ворочание. Приглушённый, ритмичный скрип.
Он знал этот звук. Это скрипела пружина в середине их кровати. Та самая, на которую она всегда жаловалась, но которую он никак не мог починить — то времени не было, то забывал. Скрип был быстрым, настойчивым.
Кирилл не замер. Не прилип к месту. Он почувствовал, как что-то внутри него не сжалось в ледяной ком, а, наоборот, расплавилось и вытекло. Осталась пустота. И в этой пустоте зажглась одна-единственная, ослепительно ясная мысль: «Так. Значит, вот как».
Он поставил на тумбу ключи, снял куртку. Движения были медленными, точными, как у хирурга перед операцией. Он достал из кармана куртки телефон. Новый, с отличной камерой. Купил перед командировкой. Разблокировал, открыл приложение камеры. Переключил на видео. Проверил, чтобы свет был выключен — для чистоты кадра.
Потом подошёл к двери в спальню. Она была приоткрыта. Он не стал смотреть в щель. Он мягко уперся плечом в дерево и толкнул.
Дверь бесшумно открылась.
Свет от уличного фонаря падал через щель в шторах прямо на кровать. На их кровать.
Он увидел её спину — выгнутую дугой, бледную в полумраке. Увидел мужские руки, впившиеся в её бёдра. Увидел знакомый затылок, седые виски, родимое пятно.
Антон. Директор департамента, где работала Алиса. Человек, которого Кирилл два месяца назад вытащил из серьёзной передрябы с контрактами, использовав свои старые связи. «Брат, я тебя не забуду», — хрипло говорил тогда Антон, обнимая его.
«Не забудет», — мысленно повторил Кирилл. Он поднял телефон. Включил запись. На экране чётко вырисовалась картина: два силуэта, слитые в одном порыве, знакомые очертания их спальни, их одеяло, сброшенное на пол.
Он снимал. Стоял и снимал. Пятнадцать секунд. Двадцать. Его рука не дрожала.
Антон первый почувствовал что-то не то. Может, шестое чувство. Он обернул голову через плечо. Увидел силуэт в дверном проёме. Увидел слабый отсвет экрана в темноте.
— Что… — он замер, тело его окаменело.
Алиса, под ним, что-то пробормотала, потом открыла глаза. Взгляд её метнулся к двери. Она впилась в темноту, и её лицо, секунду назад искажённое наслаждением, распалось на части. Глаза стали огромными, чёрными дырами ужаса. Она издала звук, похожий на сдавленный визг, и отшвырнула от себя Антона.
Кирилл опустил телефон. Выключил запись. Включил верхний свет.
Резкий, слепящий свет люстры залил комнату. Они предстали во всей своей жалкой наготе: Алиса, судорожно тянущая на себя простыню, Антон, сползающий с кровати, лицо его было багровым от смеси страха, стыда и нелепой, не до конца угасшей возбуждённости.
— Кирилл… — прохрипел Антон, закрываясь подушкой. — Это… я могу объяснить…
— Объясняй, — тихо сказал Кирилл. Он сделал шаг вперёд, сел на край кресла у окна, положил телефон на колени. — Я весь во внимании. Только, пожалуйста, подробно. Для протокола.
— Мы… мы выпили… — начала Алиса, её голос дрожал, зубы стучали. — Это была ошибка…
— Ошибка, — повторил Кирилл, кивая. Он достал из кармана пачку сигарет, хотя бросал курить. Закурил, не спросив разрешения. — Интересная ошибка. Алгоритм какой? Выпили — разделись — легли в постель — воткнулись друг в друга. Классическая цепочка ошибок. Случайно.
— Брось, Кирюх, — попытался взять на себя дурацкую браваду Антон. Он прикрылся одеялом, но это делало его ещё более жалким. — Дело житейское. Ты же не ребёнок.
— Нет, не ребёнок, — согласился Кирилл. Он сделал глубокую затяжку, выпустил дым в их сторону. — Я взрослый мужик. Который только что снял на видео, как его жена трахается с его же другом в его же кровати. Взрослое, житейское видео. Хочешь посмотреть? Качество хорошее.
Антон побледнел. Алиса разрыдалась.
— Удали! Немедленно! — закричала она.
— Не буду, — сказал Кирилл просто. — Это моё. Как и всё здесь. Вот это, — он ткнул сигаретой в сторону кровати, — тоже моё, но, видимо, уже не только.
— Что ты хочешь? — прошептала Алиса, смотря на него сквозь слёзы. В её взгляде была ненависть. Чистая, как спирт.
— Я хочу справедливости, — ответил Кирилл. Он потушил сигарету о поднос от её любимого сервиза. — И вы мне её обеспечите.
Он поднялся, прошёлся по комнате. Они следили за ним, как кролики за удавом.
— Завтра утром, в десять, здесь будет Арина, — сказал он. Арина — их дочь, шестнадцать лет. Учится в сильном лицее, обожает отца и презирает мать за её вечные «авралы на работе». — Ты, Алиса, расскажешь ей всё. Честно. Почему ты здесь, в нашей постели, с дядей Антоном, когда папа был в командировке. Почему решила разрушить семью. Без слёз, без оправданий. Фактами.
— Ты с ума сошёл! — Алиса вскочила, забыв про простыню. — Я не буду!
— Будешь, — поправил он. — Потому что если не будешь, это видео увидит совет директоров «Вектора». С пояснительной запиской. И твои родители в Сыктывкаре. И все наши общие друзья в телеграм-чате. Я создам канал. Назову его «Жизнь и карьера Антона Сергеевича». Первый выпуск будет очень познавательным.
Антон, который уже начал было одеваться, замер.
— Ты не посмеешь, — выдавил он. Но в его голосе не было уверенности.
— Посмею, — улыбнулся Кирилл. — Мне терять нечего. Тебе — карьеру, репутацию, семью (у тебя же тоже жена и дети, да?). Алисе — остатки уважения дочери. Мне — что? Обои поменять? Я посмею.
Он подошёл к Алисе вплотную. Она отпрянула.
— Пункт два. В понедельник, в десять утра, мы приходим в твой офис. Ты, при всех, в open space, подходишь к Антону и говоришь, что увольняешься. Эффективно сразу. Без отработок. По собственному. И уходишь. Навсегда.
— Ты… ты разрушишь мою карьеру! — она смотрела на него, как на инопланетянина.
— Ты сама её разрушила, когда залезла в постель к начальнику, — парировал он. — Я просто помогаю процессу. После этого мы идём к юристу и начинаем процедуру развода. На моих условиях. Квартира моя — ипотеку я платил. Ты получаешь свою долю в виде тех денег, что есть на наших счетах. И исчезаешь.
— А если я откажусь? — в её глазах вспыхнул последний огонёк сопротивления.
— Тогда включается план «Б». Видео уходит в совет директоров и всем знакомым. Антона вышвыривают с волчьим билетом. Тебя увольняют по статье за аморалку. Арина узнаёт всё от меня, и ты навсегда становишься для неё грязной шлюхой, которая променяла семью на карьерный рост через постель. Выбирай.
Он посмотрел на Антона.
— И ты, кстати, тоже выбирай. Или ты гарантируешь, что её увольнение пройдёт тихо и с ней рассчитаются по максимуму, или ты летишь первым. У меня есть не только видео. У меня есть переписка с теми самыми контрактами, которые я тебе вытянул. Там, помнишь, были некоторые… неточности? При желании их можно трактовать как злоупотребление. Ты же не хочешь, чтобы желание появилось?
Лицо Антона стало землистым. Он понял. Это была не истерика оскорблённого мужа. Это был расчёт. Холодный, беспощадный, с далеко идущими последствиями.
— Хорошо, — прохрипел он. — Хорошо, чёрт возьми. Она уволится. Всё будет как ты сказал.
— Антон! — взвизгнула Алиса.
— Заткнись! — рявкнул на неё Антон. — Ты влипла, и я влип! Делай как он говорит!
Кирилл наблюдал за этой сценой с отстранённым интересом. Минуту назад они были союзниками в страсти. Теперь — крысы, грызущие друг друга в тонущей бочке.
— Отлично, — сказал Кирилл. — Тогда договорились. Антон, одевайся и уходи. Алиса, иди в гостевую и спи. Завтра важный день.
Они повиновались. Без споров. Антон, крадучись, вышел из спальни. Алиса, закутавшись в халат, прошла мимо Кирилла, не глядя.
Когда дверь в квартиру закрылась за Антоном, Кирилл остался один. Он подошёл к окну, увидел, как внизу зажглись фары «Lexus», как он резко рванул с места.
Только тогда он позволил себе дрожь. Она началась глубоко внутри, в солнечном сплетении, и вырвалась наружу сухим, надрывным кашлем. Он схватился за подоконник. Перед глазами поплыло. То самое видео в голове. Её тело. Его руки. Скрип пружины.
Он не плакал. Его тело просто трясло от отвращения и колоссальной, всепоглощающей усталости. Он сделал то, что сделал, на автомате. Как программу запустил. А теперь программа выполнялась, а он, исполнитель, был пуст.
Он прошёл в ванную, умылся ледяной водой. В зеркале на него смотрело чужое лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с тонкими, белыми губами. Лицо человека, который только что сжёг свой старый мир дотла, чтобы на его пепелище построить новый, чёрный и безрадостный, но свой. Справедливый.
Он вернулся в спальню. Запах чужих тел, пота, её духов висел в воздухе. Он открыл окно настежь. Морозный воздух ворвался в комнату.
Потом он взял свой телефон, нашёл только что записанное видео. Нажал «сохранить». Переименовал файл: «Страховка_1».
Он лёг на диван в гостиной, укрылся курткой. Спать не хотелось. Он смотрел в потолок и думал о завтрашнем дне. О лице дочери. О сцене в офисе. О том, как Алиса будет говорить «увольняюсь» сквозь стиснутые зубы.
Ему не было её жалко. Ему не было жалко их. Была только огромная, давящая тяжесть — тяжесть мести, которую он взвалил на себя. Это не было освобождением. Это было новой работой. Тяжёлой, грязной, но необходимой.
Он зажмурился. Внутри всё ещё была пустота. Но в этой пустоте теперь стоял тихий, неумолимый счетчик. Отсчитывающий часы до расплаты. Его расплаты. По его правилам.
А как по-вашему?
Справедливо ли поступил Кирилл, выбрав такую жёсткую, расчётливую месть? Или есть грань, переступив которую, мстящий сам становится тенью тех, кого ненавидит?
Делитесь своим мнением в комментариях! Эта история — не про однозначные ответы, а про ту грань, где боль превращается в силу, а сила — в новый вид одиночества.
Поставьте лайк, если считаете, что тихий, холодный расчёт страшнее громкой ссоры. Подпишитесь на канал, чтобы не пропустить новые истории о том, как рушатся и строятся миры за закрытыми дверями.