Летело яркое зеленое лето, вся жизнь – впереди. Отец по окончании вуза подарил ей акции завода.
– Вот, теперь и ты – акционер. Вместе у нас с тобой – контрольный пакет.
Она была благодарна, но что это означает до конца не осознавала. Впрочем, и Антон Романыч жил по старым правилам, никак не мог привыкнуть к новым реалиям.
Больше Аню радовало, что папа выделил ей денег. Она отправилась в Хабаровск, купила себе новых платьев, туфли и плащ. Хорошо было гулять по городу, в самой живой его сердцевине, похожей сейчас на рынок, хорошо подставлять лицо солнцу, чувствовать себя сильной, молодой, красивой, ловить на себе чьи-то взгляды и улыбаться им.
Там и увидела красивые обои, долго разглядывала – не могла оторваться.
– Пап, никакой уборки. Ремонт будем в квартире делать. С тех пор, как мамы нет, никто квартирой не занимался.
Отец хотел покоя. Он немного попротивился, но вскоре уступил и пригласил ремонтную бригаду.
– Вся в мать. Той тоже спокойно не жилось.
А потом и сам увлекся – уже руководил. Немного сменили мебель, благо -- она стала доступнее.
Через месяц Аня вышла работать на завод лаборанткой. А ещё пошла на курсы вождения -- мечтала получить права. Она гордилась тем, что и она теперь – рабочий человек, такой же, как и отец.
Решили с отцом, что начать надо именно с лаборатории. Однако там приняли ее настороженно. Женский коллектив как будто отворачивался от нее, чурался. Анастасия Семёновна, заведующая лабораторией, вводила в курс дела деловито, но как-то лениво и мягко.
– Хотите – этим Ирочка займётся?
– Нет. Зачем? Я сама. Это же моя обязанность?
– Ну да, – пожимала она плечами.
Вечером говорили с отцом. Аня была расстроена, а он смеялся.
– Человека по одёжке встречают. Вот и тебя так встретили. Что они о тебе знают? Только то, что ты – дочь директора. Привык народ, что, если начальника отпрыск, так и работать не будет. А ещё переживают, что докладывать папочке будешь все нюансы.
– Вот я уже и докладываю, да?
– Я иногда думаю, что лучше б тебе не на нашем заводе начать. Труднее тебе будет. Особенно сейчас, времечко нынче ... денег нет, а виноват директор, – вздыхал отец, – Но ты уж постарайся.
И Аня старалась. Она была потрясена заводом, увлеклась, забылась. Ходила перепачканная, деловая, хваталась за работу инициативно. И вскоре лаборатория оттаяла. Полненькая маленькая лаборантка Ирочка уже откровенничала с ней. Они подружились.
– Ты на них не обижайся – на наших, они все в общем-то хорошие бабы, добрые, — говорила Ирочка, — Просто у них жизнь такая трудная, у каждой свое. А тут ты такая...
– Какая же?
– Ну, сама понимаешь... А ты от коллектива-то не таись, мертвый номер. У нас про всех все знают. И про тебя будут знать. Мы только этим и держимся. И не отделяйся. Мы тут вместе все. В очереди всем место занимаем, выбросили чего – на всех берём, надо прогулять — прикроем, напартачил кто – вместе исправляем. Коллектив — понимаешь?
Ириша как-то потянула ее в клуб – на дискотеку. Но что-то это времяпрепровождение Ане по вкусу не пришлось. Сходила один раз и больше не пошла. Она понимала, что отрывается от молодежной среды, но ничего поделать с собой не могла. Она так и не обзавелась новомодными кислотными шмотками, так и не купила джинсовую юбку. Хотела, но никак не могла решиться.
Ей нравилось утром приезжать вместе с отцом раньше всех, приводить в порядок рабочее место, встречать всех горячим чайником. С деньгами и продуктами у всех было плохо, зарплаты задерживали, но особо никто не голодал. Радовались новым невиданным сникерсам, пробовали колу в стеклянных бутылках, бегали по очереди за ножками Буша. А Аня так вообще не испытывала особой нужды, но старалась не отделяться.
Наступало какое-то новое время с яркой рекламой, бразильскими сериалами, голливудскими фильмами по НТВ, диснеевскими мультиками.
Боялись, что завод не вынесет этого времени, боялись сокращений, говорили об этом много, но пока увольняли только "по-собственному". Завод держался.
Комсомола уже не было, а вот комсомольцы остались. Осенью, на день рождения комсомола, Аню позвали в поход – в тайгу на реку Тунгуску. И вот там познакомилась она с молодежью завода. Играли в волейбол, ловили рыбу, запекали картошку. Моросил дождь, но они этого не заметили.
И тут кто-то запел любимую песню папы. Он тоже ее напевал часто.
– Ты у меня одна, словно в ночи луна,
Словно в степи сосна, словно в году весна.
Нету другой такой ни за какой рекой,
Нет за туманами, дальними странами...
Ане все улыбались: юноши, девушки. Были тут и семьи с детьми. Были и с детства знакомые ребята.
– Девчонки, медведей не боитесь?
Они с девочками решили пройтись по реке, а за ними – Михаил, плечистый молодой парень. Аня знала его давно, внук друга отца, дяди Вадима. Когда-то решали дядя Вадик и отец его проблемы. Дрался пацан. А сегодня у костра отлично играл на гитаре и пел – она заслушалась.
– О, вот и охрана, – оглянулась Ольга, она тут была заводилой, – Михал Михалыч, Вы и тут всех охраняете?
– Конечно. Например природу от людей.
– А я думала Вы нашу честь охранять спешите, – все смеялись, было легко и весело. И громче всех смеялся Михаил.
Когда играли в карты, подошёл к ней Алексей Горохов. Она тоже давно знала его – сын Григория, водителя отца. Сейчас он работал на заводе инженером.
– Ань, отец приедет за нами. Антон Романович просил тебя доставить в целости и сохранности.
А в машине сел сзади рядом с ней.
– Ну, как привыкаешь у нас?
– А чего мне привыкать? Я выросла тут.
– Верно. Хорошие места. Жаль, что время нам такое выпало – совсем плохи дела на заводе.
Аня, конечно, знала, что есть трудности. Но вот отец никогда не опускал руки, всегда утверждал, что завод выкарабкается, переживет это время. Слышать пессимизм было неприятно.
Были, конечно, моменты, когда отцу было совсем плохо. Он уезжал один в поселок, в их дом. Аня знала – выпивает там. Ей это очень не нравилось, но понимала, что так отец снимает напряжение. А ещё она знала, что там отец под присмотром – тетя Тома жила в их доме года три. И не поймёшь уже – кто она им: не то домработница, не то родня.
– Переживём, – ответила она Алексею словами отца.
– Да-а, наше время ещё впереди, – многозначительно предрек он.
Он проводил ее до подъезда, был галантен, как будто с чужой дамой, а не с девчонкой, знакомой с детства.
***
***
"Директор должен быть хитрым, как змей" – любил говорить Антон Романович. Но дела шли худо. Главное – работники месяцами сидели без зарплаты.
Иногда руки опускались, но Антон Романович понимал одно – за ним люди. Вот в этих домах, детсадах, школе и Дворце культуры – его люди. И лучше его никто не знает, как спасти производство, а с ним и весь рабочий городок.
Когда становилось совсем невыносимо, он уезжал в загородный дом. Там – отдушина: баня и коньяк. Там он мог быть сам собой – Тохой Лопахиным, деревенским парнем, взвалившим на себя в пятидесятые строительство нового мира.
В доме ждала его Тома. Странное у них было знакомство, да и отношения у них были странные. Ему предлагали хороших домработниц, но он ни за что б сейчас не променял свою мужиковатую старую грубую Томку на кого-то другого.
А познакомились они в коридоре управления. Длинноволосый молодой инженер Князев Владислав, жеманный стиляга в джинсах с рационализаторским складом ума, ходил за ним по пятам. Он разработал пуск новой производственной линии, просил рассмотреть проект, но Антон Романыч отклонил его. Слишком сложно – с фармацевтикой связываться не хотелось. Вот и шли они с Владиславом по коридору управления, беседуя.
Спиной к ним двигалась уборщица, широко размахивая шваброй.
– Простите, бабушка! – чуть не наткнулся на нее Владислав.
Она обернулась, грозно подняла швабру, как будто хотела ударить.
– Это кто тут бабушка? Эй, дедушка! – смотрела на Антона Романовича сурово.
– Это он сказал, – как школьник, показал пальцем, перевел стрелки Антон Романович на подчинённого, – Ноги давай три, дедушка! – сунула она ему швабру под ноги, как будто не слышала, – Ходют и ходют, работать мешают, – ворчала она.
Позже спрашивал Антон у секретарши:
– Лид, у нас что, новая уборщица в управлении?
– Ага. Но это временно. Она из третьего цеха, пока наша тетя Клава болеет. А что?
– Да чуть не убила, – улыбался он, – А что с тетей Клавой?
– Спина...
– Ясно. Ты вот возьми, протянул он деньги. Продуктов ей купи, лекарства.
А вскоре с этой уборщицей пришлось столкнуться опять. Утром шел на работу, увидел, что она домывает его кабинет, гремит ведром, встал у окна – ждал.
– Чё рано-то как, дедушка? Нагоняя боишься? – увидела она его. Явно не знала директора в лицо.
– Я? Нагоняя? А что, может и боюсь, – усмехнулся.
Давно вот так с Антоном Романовичем никто не разговаривал.
– А ты не бойся. Начальники лизоблюдов не любят.
– А я похож на лизоблюда?
Она обернулась, посмотрела оценивающе.
– Не-а. На вертухая похож. А чего стоишь -то?
– По сырому ходить боюсь – прибьешь ведь.
Она блеснула передними золотыми зубами, расцвела в улыбке, ничуть не растерявшись.
– Здоро-ово тебе! Так ты директор что ль и есть?
– А чё? Не похож?
Посмотрела оценивающе.
– Ну, заходи, коль директор, – разрешила она пройти ему в собственный кабинет, – Ростом ты, конечно, не вышел. А уж толстый-то какой! Чай и самому тошно. Спортзал построил, а сам толстый, – она терла порог и ворчала.
– Прям, сильно что ли толстый? – косился он в зеркало.
– Каба-ан!
– Тошно, – кивнул, – А поделать ничего не могу, – жаловался.
И почему именно с этой грубиянкой ему вдруг захотелось поговорить?
– Взяться за тебя некому ..., – вздыхала и качала головой она.
И вскоре Антон Романович знал об уборщице всё. Она год как вышла из тюрьмы. Сидела за причинение тяжкого вреда – покалечила мужика. Торговала в палатке, а тут рекетиры. Одни, другие... Вот и встретила одного доской по хребтине – да так, что инвалидом сделала.
Жить тете Тоне было негде. Пока сидела, сын погиб, а из квартиры муж ее выписал. Приютилась в поселке у дальних родственников в неотапливаемом сарайчике. Потихоньку узнал ее Антон Романыч поближе, говорили "за жизнь". Она, пожалуй, единственная, кто не преклонялся перед ним, резал правду-матку в лицо.
– Том, у меня дом тут недалеко – совсем запущен. Огород зарастает. Анька в Москве. Пойдешь туда жить? А я платить тебе буду столько же, как и тут получаешь.
– Дом, говоришь? Так ить... Чего не пойти-то, коль заплатишь. Чай мыть там не больше цеха?
И вскоре тетя Тома стала жить в их доме в поселке. Теперь дом был ухожен, приятно было туда приехать. Друзья удивлялись – почему именно она? В доме – фортепиано, а домработница "Мурку" напевает.
А он так почувствовал.
Приезжала Аня, они пили чай на веранде из русского самовара, любовались на убранный двор. Антон мог с Томой говорить откровенно, попросту, по-стариковски ворчать, жаловаться и кряхтеть.
А ещё при ней, если приезжал он без Ани, можно было выпить лишнего, и быть уверенным, что за пределами дома никто об этом не узнает. Томка не пустит никого, батогом погонит. А выпить иногда было просто необходимо.
Она умела и спину растереть, и поругать, и бутылку его вовремя убрать, и спать уложить, и найти нужные слова. Этакая кладовая народной мудрости: грубоватая, приземленная, но поддерживающая и успокаивающая. Привыкли они друг к другу очень быстро.
Зиму пережили. Устав от женского праздника, после торжественного собрания, поехал Антон Романович в дом. Отвёз его Григорий. Антон был сейчас зол даже на водителя. Была причина.
Похоже, Анька его влюбилась в Лешку Горохова, сына Григория. И это обстоятельство Антона Романовича расстраивало.
С чего бы? Ведущий инженер, толковый парень, наш, вырос на глазах, но....
Всю жизнь был Антон Романович жадным и любопытным до людских характеров. Постоянная занятость выработала в нём умение с ходу вникать в суть человека. Вся жизнь его была пронизана людьми. Их отношением к нему, приязнью или неприязнью, их маленькими хитростями, простодушием или наивной хитростью, добротой или алчностью, самоотверженностью или трусостью.
Антон Романович научился предугадывать – как поведет себя человек в той или иной ситуации.
Леша Горохов, сын его давнего водителя Григория, ему вроде как и нравилс: он буквально смотрел ему в рот, все его решения воспринимал, как истину в последней инстанции, был рьяным исполнителем поставленных задач. Разбуди глубокой ночью – прибежит и будет работать сам и заставит работать всех.
Казалось бы, радуйся – чем не будущий зять? Но что-то невольно сжимало сердце при мыслях об этом. Антон уж всё перебрал. Рано ей? Мала? Да нет – двадцать третий год. Дочки всегда маленькими остаются для родителей. Отцовская ревность? Но представил ее с кем-то другим, не с Алексеем, и понял, что дело не в ревности. Дело в самом Алексее.
Горохов не любил людей. Он смотрел мимо, как бы над их головами. Рабочие его интересовали лишь как рабочая сила. Он не запоминал конкретные имена, не мог сказать, что за слесарь наладил аппарат, который не мог наладить никто. Своими рабочими цеха он не интересовался. Он был как бы выше этого. Он – инженер.
– Ты, Алексей, своих рабочих должен знать в лицо. И проблемы их должен знать. Каждый из них может быть хоть кем: прогульщик, пьяница. Но все вместе они – рабочий класс, наши руки.
– Рабочий класс. Хм... Устарелое понятие, Антон Романыч.
– Пока он существует, он не может быть устарелым. На нем все наше производство держится.
– Ну, допустим, производство держится на структуре администрации и налаженном производственном процессе. А рабочий... Сегодня ушёл, завтра пришел новый.
– Нет, не все держится на принципе: работа равно деньги, друг мой. Вот возьми хоть слесаря нашего Игната Тимофеича. Давно на пенсии, но приходит человек, молодежь обучает, а денег не берет... Пойми, только полное доверие даёт настоящую ответственность за дело, рождает инициативу.
И Алексей, вроде, соглашался, но отчего-то Антон ему не верил. Холодность в отношениях с ним всегда чувствовалась. Такой пойдет по головам не задумываясь о морали и принципах. Как будто пустота сидела внутри парня, даже глаза – и те бегают. А ведь в отношениях семейных всё нутро оголяется, как тело в бане: вот они – недостатки неприкрытые ничем, нагие, смотри.
Разные ребята. Вот взять Мишку Богданова. Мастер спорта, лыжник. Казалось бы – должен быть серьезным. А он начал в возрасте подростковом в истории попадать. Чуть что - в драки лез. Сколько они с дедом ему внушали! А он вроде кивает, а сам – улыбается. А то и рассмеется, да так круто, что и они с дедом – в покатуху. Смех его открытый, заразительный.
– Мишка, нравится она тебе что ли, девчонка эта? Чего полез-то?
– Девчонка? – втягивал разбитым носом Мишка, – Нее... Мне девчонки вообще не нравятся.
– Как это? – хмурился дед его Вадим.
И Мишка начинал гоготать, наклоняясь вперёд. Из носа опять текла кровь, он поднимал нос кверху, зажимал, но смеяться не переставал.
Выучился он в Хабаровском институте физкультуры, приехал домой. Сначала пришел работать просто в охрану, но года через три занял место уехавшего заместителя начальника охраны. Володя Тихонов, начальник, его и рекомендовал, как хорошего организатора. И доверие это Мишка оправдал. И характер лёгкий: приветлив, зла не таит, подтрунивает над подчинёнными, иногда теряя чувство меры – но это единственный недостаток.
Впрочем, был ещё один. Однажды пришлось Володе решать проблемы с милицией – не слабо вдарил Миша пьянице местному. Но там за дело - тот жену избивал, из дома выгонял с детьми, а Миша как раз дежурил.
Были и другие хорошие парни на заводе, но Аня выбрала Горохова.
Вот и сидел Антон Романович в доме, смотрел на покрытый снегом сад, выпивал.
– Чего ты хочешь-то от нее? Шоб она возле тебя старого сидела?
– Да не нравится он мне! Говорю ей: "Неуж другого не нашла?", а она: "Папа, как ты можешь, вы же с дядей Гришей столько лет – друзья!" А никак понять не может, что есть друзья, а есть ... Мы с ним столько лет, а друзьями так и не стали. Не легло... С Вадимом дружу, с Николай Иванычем, даже с Вениамином – сволочью, а с Гришкой – нет.
– Чего так?
– Да так... , – слишком мало ещё было выпито для откровений.
Но Тома все поняла. Три года она с Романычем, изучила его вдоль и поперек. Знала слабости, слушала пьяные откровения. Жалела она его по-бабски. Старалась быть глухой, да не могла. Привязалась к Ане, к семейству этому, но больше всех привязалась к Романычу.
Тайну о дочке узнала уже в первый год жизни в этом доме – что у трезвого на уме... Знала она, что мучают его сны, будто стреляет он в дочку, слышала, как кричал он во сне. Трезвым – не кричал, а вот пьяным частенько. Пить ему позволяла в меру, и, если бушевал, когда отбирала она бутылку, могла и чекануть так, что отлетал, как миленький.
Трезвым – благодарил, что сдерживает, не обижался.
– Шантажирует что ли он тебя? - спросила.
– Ну-у, не то чтоб шантажирует. Разве б я позволил? Просто пользуется, скажем так. Квартиру – пожалуйста, санаторий теще – пожалуйста, сыну целевое – пожалуйста. Разве похоже это на дружбу?
– Слышь, ой! -– встрепенулась она, -- А я чего спросить-то хотела... Вот ведь память девичья, – она побежала по лестнице на мансарду, – Я тут в шкафу убиралась, альбом отыскала. Ща...
Антон Романыч опрокинул рюмку коньяка.
Тома принесла старый фотоальбом, мягкий, бархатный, темно-зеленый, выгоревший по углам. Села рядом, начала листать. Антон эти альбомы вообще не любил, поморщился, налил себе ещё.
– Вота! – нашла чего-то Тома, – Глянь-ка. Это хто?
С пожелтевшей фотографии смотрели серьезные сосредоточенные лица матери и отца. Мать стояла за стулом с высокой спинкой, на которой в длинном пиджаке сидел представительный кряжистый отец с усами. У матери прямой пробор, зализаны волосы, с боков завёрнутые в пучки косы. Она в белой блузке с мелкими пуговками и длинной до пят юбке.
– Это? Это мать моя с отцом, – Антон давно не видел это фото, взял в руки, – Вот смотри, простыми крестьянами были, а одеты добротно. И обувь – вон ботинки какие у матери.
– Твоя мать, значит, – задумалась Тома, – А я думала, может Светланы твоей. А ты не на ботинки, ты на лицо глянь.
Антон посмотрел на Тому с удивлением, потом всмотрелся в лицо матери. Она умерла после войны в возрасте под восемьдесят. Отец Антона с войны не вернулся. Когда сделано это фото, он ещё не родился.
– Чего на нее глядеть-то? Видел сто раз, – отдал он ей фото, не любил он эти женские охи по старым фотокарточкам.
– Дурак! Гляди, говорю! Никого она тебе не напоминает?
Антон всмотрелся внимательней. Ну, да... Если волосы распустить, да посветлее сделать...
– Анну что ли?
– Во-от! И ты заметил, – радостно откинулась Тома.
– Глупости, – сунул он ей фото, – Все девки в этом возрасте похожи. Чё ты, как бабка гадальная. Знаешь ведь... Убери!
– Уберу, – складывала она фотографии, – Да только удивительно, как похожа. Как будто Бог вам специально ее подсунул.
Антону было не до женских глупых рассуждений. На заводе масса проблем, воензаказ растаял, очистные функционируют на последнем дыхании, дочь на него обижена – поссорились даже. Он налил себе очередную рюмку, закусил лимоном.
Сморщился, захотелось поплакать – стареет что ли?
***