Анна Радклиф написала «Удольфские тайны» задолго до того, как господин Ильяхов рекомендовал пишущим не только писать, но и сокращать от души. Поэтому роман получился избыточным во всех смыслах: бесконечные описания природы, повторы одних и тех же мыслей целыми абзацами, то и дело рождающиеся у героев огромные стихи, монотонные путешествия по тропинкам на краю ущелий (занимают полкниги, ей-Богу!)… Но продраться через графоманство Радклиф и получить удовольствие (не без примеси мазохизма) все-таки можно. Мы читаем его сегодня не ради текста, а ради кода жанра.
Избыточность и назидательность как язык эпохи
Роман был опубликован в 1794 году. Что читала публика в то время? Конец XVIII века в Европе – это переход от Просвещения к романтизму: роман тогда был не развлечением, а воспитателем. Поэтому труд Радклиф, мягко говоря, не лишен назидательности. Вот типичная цитата из романа:
«Мир – заключил он, - следуя собственным мыслям, - смеется над страстью, которую редко испытывает. Его образы и интересы расстраивают ум, убивают вкус, развращают душу. Любовь не может жить в сердце, утратившем кроткое достоинство невинности. Как же можно искать любовь в больших городах, где место нежности, простоты и правды занимают эгоизм, распутство и неискренность?»
В 1774 году вышел роман «Страдания юного Вертера» Гете, в ходу были сентиментальные и эпистолярные сочинения французских просветителей, исследующие вопросы морали, страсти, внутреннего мира героев. Впитав все это, на благодатную почву, протоптанную Горацием Уолполом с его «Замком Отранто», легло семя «Удольфских тайн» и проросло в целую литературную традицию.
Почему роман вышел столь избыточным на вкус современного читателя и так ли восприняла его публика конца XVIII столетия? Во-первых, литературных редакторов на тот момент действительно не существовало. Издатели могли вмешаться в текст ради коммерческой привлекательности, но это было дело редким: кроме того, они смотрели на потенциальную прибыль, а не на художественную чистоту.
Воспринимался ли текст Радклиф как перегруженный? И да, и нет. Художественные приемы на тот момент еще формировались. Жанр готического романа требовал детальных описаний (особенно в вопросах замков и пугающих явлений природы), царящего эмоционального подъема. А эпоха Просвещения подлила в этот котел морализаторства и психологизма.
Вот и получился труд почти на тысячу страниц. Если преодолеть словесные излишества, мы получим напряженный сюжет, детективные повороты, атмосферу психологического ужаса и закрепленный канон готического романа, который прорастет впоследствии в выдающиеся произведения мировой литературы.
Эстетика страха и рождение возвышенного ужаса
Для читателя на рубеже XVIII-XIX веков роман был обязательным к прочтению. Радклиф хвалили за новую атмосферу психологического ужаса: она стала первой, кто пугал эстетично. У Эдмунда Берка есть трактат «Философское исследование о происхождении наших идей возвышенного и прекрасного» (1756 год). Там он эстетизирует страх, относя его к категории возвышенного (или живописного). Именно это и сделала Радклиф в литературе. До нее ужас был либо «грубым», как у Уолпола, либо с привкусом морализаторства, как в текстах просветителей. «Ужас» Радклиф становится возвышенным буквально: она переносит действие наверх, в горы, вершины замков, обрывы пропастей. Герой, а вместе с ним и читатель, должен ощущать, что мир велик, а человек в нем – крайне уязвим.
А еще Радклиф сделала пейзаж полноценным участником повествования, как до нее сделал Уолпол со своим замком Отранто. Горы, руины, закаты и туманы – это не декорации, а визуальная проекция внутреннего состояния героев. Все это позже нашло воплощение в творчестве романтиков, а для современников было новым и цепляющим. Важно, что через способность воспринимать красоту природы раскрываются и персонажи Радклиф. Чувствительным, сентиментальным и положительным Сен-Оберам и Валанкуру противопоставляются прагматичные, мелочные и отрицательные супруги Монтони или графиня де Вильфор.
Главное новшество Радклиф - отказ от подлинного сверхъестественного. Мертвое тело оказывается восковой фигурой, призрачные музыканты – живыми людьми, бесследно исчезнувший из загадочной комнаты Людовико – похищен разбойниками, а не привидениями. Это был новаторский компромисс между жаждой мистики и просветительской рациональностью. В «Удольфских тайнах» царит неопределенность, читатель постоянно балансирует на грани понимания, но окончательная ясность приходит лишь к концу романа.
Также Радклиф создала новый тип героя, чья психология важнее действия. Отец Сен-Обер, скончавшийся в начале книги, оставляет свой след во всем романе: его философия живет в Эмили, в Валанкуре.
«Сердце его было занят и, как редко случается, не стремилось к счастью большему, чем то, которое уже познало. Сознание правильной жизни придавало манерам Сен-Обера спокойствие, для человека его моральных устоев иным путем недостижимое и побуждающее ценить окружающее блаженство»
Такова и Эмили. Ее чувствительность – это не слабость, а нравственная категория, правда, которая обязательно восторжествует.
Почему «Удольфские тайны» сегодня читаются иначе
Однако без критики современников дело не обошлось. Самым заметным стала Джейн Остин: она высмеивает не Радклиф, а читательское мышление, воспитанное ее творчеством. В «Аббатстве Нортенгер» - ироничной пародии на готический роман – Остин сталкивает поклонницу такой литературы с реальной жизнью. Ее Кэтрин Морланд любит драматизировать события, представляя себя героиней некоей мистической истории: ищет тайны там, где их нет, хочет тайных комнат, манускриптов, демонических преступлений, а находит бытовуху. Эстетика ужаса, вынесенная в повседневность, неизбежно становится комичной.
Современный читатель воспримет «Удольфские тайны» скорее так. Для него будут мучительны бесконечные диалоги между Эмили и Валанкуром, дружно умывающимися слезами в каждом абзаце, многословные описания природных красот, доходящая до занудства назидательность положительных персонажей… Однако прочесть книгу стоит, но не как динамичный роман, а как литературный памятник эпохе, чтобы увидеть момент рождения жанра изнутри. Радклиф еще не знала, как надо пугать, зато точно понимала, зачем — чтобы через страх говорить о морали, внутренней дисциплине, уязвимости человека перед миром. Если принять этот темп, этот избыточный язык и эту сентиментальную оптику как условия эксперимента, роман перестает раздражать и начинает работать: как источник готических клише, как предтеча романтизма и как напоминание о времени, когда литература не спешила - и имела на это полное право.
А вы читали "Удольфские тайны"? Какие впечатления оставил роман? Буду благодарна за лайк, если статья вам понравилась. Обратная связь мотивирует меня на дальнейший литературоведческий поиск!