Война не щадила ничего. Она выжигала поля, крошила в щепу избы и, самое страшное, стирала с лица земли тишину. Её место занял грохот, от которого звенело в ушах даже тогда, когда наступала мёртвая, настороженная тишина.
Деревушка Подгорное была именно такой — мёртвой и настороженной. От неё остался запах гари да груды почерневших брёвен, торчащих, как обгорелые рёбра. Среди этого пепелища двигались две медленные, сгорбленные тени — дед Степан и бабка Арина.
Они копались в развалинах своей конторы, не надеясь найти целое, так, по привычке души, которая ещё не могла поверить в полную пустоту.
Тишину разрезал звук. Не грохот, а сдавленный, утробный стон. Степан замер, затая в ладони скрипучий вздох. Арина схватила его за рукав.
— Слышишь?
Он слышал. Звук шёл из-под покосившейся печной трубы их же дома. Они, не сговариваясь, бросились к груде тёса и кирпича, стали раскидывать обгорелые доски, не чувствуя ни возраста в костях, ни усталости.
Пальцы, исцарапанные о щепки, наткнулись на клочок ситцевого платья. Потом — на холодную, неподвижную руку.
Молодая соседка, Марина... А под её прикрытым телом, в маленькой нише, что образовала упавшая матица, лежал мальчонка. Егорка.
Его не сразу вытащили. Он был как восковая фигурка — бледный, бездвижный, только грудь едва-едва вздымалась частой, прерывистой волной.
Глаза, огромные от ужаса, смотрели куда-то сквозь них, словно он всё ещё видел то, что увидел последним: как мамино лицо наклонилось к нему, шепнуло «живи», а потом затуманилось и ушло в темноту.
— Дыши, родной, дыши, — причитала Арина, прижимая окостеневшее тельце к своей старой кофте, но холод из него будто просачивался и в неё.
Степан молча снял с себя фуфайку, закутал внука — чужого, но теперь уже своего.
Что делать? В глазах старика мелькнуло то самое отчаяние, с которым он боролся все эти страшные дни. Ребёнок угасал на руках, а вокруг — пепел, холод и смерть.
И тут раздалось блеяние. Недовольное, настойчивое, живое. Из-за покосившегося сарая вышла коза Манька, вся в саже, с перепачканным брюхом.
Чудом уцелевшая, она топталась на месте, тыкалась мордой в пустое корыто и требовала своё — доить её было некому, и вымя распирало.
Арина и Степан переглянулись. Без слов дед поставил Егорку на подогнувшиеся ноги, поддерживая его, а бабка подошла к козе.
Руки её, только что беспомощно гладившие по голове мальчика, действовали твёрдо и умело.
Тёплые струи ударили по стенкам жестяной кружки, найденной тут же, в развалинах. Звук был удивительно мирным, домашним.
Арина поднесла кружку с парным молоком к губам Егорки. Сначала он просто мокнул в нём побледневшими губами.
Потом сделал маленький глоток. Подавился. Сделал ещё один. Молоко, пахнущее тёплым хлевом, летом и жизнью, потекло по его пересохшему горлу.
И случилось чудо, тихое и великое. Туман в детских глазах понемногу стал рассеиваться.
Взгляд, блуждавший в пустоте, нашёл и остановился на морде козы, на заботливых морщинах на лице Арины. Он снова сделал глоток. И ещё. Цвет, капля за каплей, вернулся в его щёки.
Он не заплакал. Он просто обернулся, прижался лбом к грубой ткани дедовой рубахи и вздохнул. Глубоко. Так глубоко, как будто впервые за долгое время вспомнил, как это — просто дышать.
Степан обнял его, глядя на Маньку, которая мирно жевала случайно уцелевший пырей. В этой выжженной войной земле, среди смерти и пепла, жизнь упрямо пробивалась тремя ростками: старик, старуха и ребёнок.
А подпитывала их всех — простая серая коза, своим молоком вернувшая в этот мир не только силы, но и саму надежду. Самое первое и самое важное чудо — чудо продолжения.
( Продолжение следует)