Солдаты.
Пришли они на рассвете. Не с грохотом, а как тени — уставшие, запылённые, с лицами, заострёнными голодом и непрожитым горем. Это были не грозные богатыри с плакатов, а обычные, очень уставшие люди в выцветших гимнастёрках. Разведка.
Первым их увидел Егорка. Он вышел из землянки с деревянным ведёрком — сходить к ручью. И замер. На опушке, у последнего сгоревшего сруба, стояли три фигуры, неясные в утреннем тумане. Сердце его ёкнуло и упало куда-то в пятки — старый, дикий страх сжал горло. Он отпрянул, готовый броситься назад, под защиту дедовой фуфайки и бабкиных рук.
Но один из солдат, самый молодой, с перевязанной щекой, заметил его. Солдат медленно, чтобы не спугнуть, поднял руку не к автомату, а к ушанке, снял её.
— Мальчик, — голос его был хриплым, но не страшным. — Тут… тут живые есть?
Егорка не смог ответить. Он лишь кивнул, раз, другой, и потом, сорвавшись с места, помчался к землянке, забыв и про ведро, и про всё на свете.
— Дед! Баба! — закричал он, врываясь внутрь. — Наши! Наши пришли!
Слово «наши» прозвучало как гром среди ясного неба. Степан выронил полено, которое колол. Арина, мешающая похлёбку, замерла с ложкой в руке. Они молча, быстро переглянулись — в этом взгляде был и страх, и надежда, и давно забытое чувство, что они не одни на этой выжженной земле.
На пороге уже стояли те трое. Они казались великанами в низкой землянке. Старший, с сединой на висках и орденской планкой, тускло поблёскивающей на гимнастёрке, первым нарушил тишину. Он не стал расспрашивать. Он увидел стариков, мальчика, убогий скарб, запах дыма и земли — и всё понял. Его лицо, жёсткое, как кремень, дрогнуло.
— Здравствуйте, хозяева, — сказал он тихо и как-то по-домашнему. — Можно у вас… воды попросить?
Арина бросилась к крынке. Руки её тряслись так, что вода расплёскивалась. Она налила в жестяную кружку — ту самую, из которой отпаивала Егорку — и протянула старшему. Тот взял, выпил залпом, смахнул рукавом каплю с губы и вдруг, увидев испуганно смотрящего из-за Арининой спины Егорку, медленно опустился на корточки. Стал одного роста с мальчиком.
— Как звать-то, богатырь? — спросил он.
— Е-Егор, — прошептал мальчик.
— Егор… — солдат кивнул. — Имя хорошее, крепкое. А это, — он показал глазами на Маньку, беспокойно топтавшуюся в углу, — твоя боевая подруга?
Егорка кивнул.
— Она молоком меня… поставила на ноги, — вдруг выпалил он, и в голосе его прозвучала та самая, детская важность.
Солдаты переглянулись. Молодой с перевязанной щекой отвернулся и быстро, смахивая что-то с лица, стал рассматривать стену землянки. Старший же смотрел на Егорку, и в его глазах, видавших слишком много, стояла непрошеная, страшная нежность.
— Значит, и нам она помогла, — сказал он gravely. — Раз такого молодца в строй вернула. Спасибо ей.
Степан, всё это время молчавший, выступил вперёд.
— Далеко ли фронт-то?
— Отодвигается, дед, — ответил старший, поднимаясь. — Не быстро, но отодвигается. Скоро тут наши части пройдут. Освобождать дальше.
Он помолчал, глядя на них — на эту странную семью, скреплённую не кровью, а общей бедой и козьим молоком. Потом полез в потрёпанную полевую сумку. Вытащил оттуда не патроны, а полкотелка тёмного, армейского сухаря, две плитки горького шоколада и маленькую, в пальчик толщиной, колбаску.
— Это… на первое время, — сказал он с какой-то неловкой торопливостью, кладя это скромное богатство на стол. — Пока свои подойдут, с кухней.
Арина ахнула и замахала руками:
— Да что вы, родные, самим-то небось…
— Нам хватит, — перебил её молодой солдат, и голос его звучал твёрдо. — У нас свой эшелон с провиантом подтянется. А вам… вы здесь держитесь. Вы тут… — он запнулся, подбирая слова, — вы тут самый крепкий тыл.
Старший достал из кармана ещё одну вещь — простой армейский кисет с вышитым на нём незабудкой. Аккуратно развязал, высыпал на ладонь щепотку махорки, а на дне кисета что-то блеснуло. Он вынул маленькую, тусклую звёздочку — красноармейскую пилоточную эмблему. И протянул её Егорке.
— Вот. На память от нас. Носи, когда наше придёт. Как знак.
Егорка взял звёздочку. Она была тёплой от руки солдата и невероятно тяжёлой в его детской ладони. Он сжал её так, что края впились в кожу.
— Спасибо, — выдавил он.
Солдаты попили ещё воды, постояли молча у входа, глядя на просыпающееся, печальное поле. Потом старший отдал честь. Не по уставу, а как-то по-особенному — медленно, приложив руку к своей потрёпанной ушанке. Степан выпрямился во весь свой невысокий рост и кивнул ему в ответ, сурово и достойно.
И они ушли. Так же тихо, как и пришли. Растворились в утреннем мареве у леса.
В землянке долго стояла тишина. Пахло теперь не только дымом и землёй, но и кожей ремней, махоркой, чем-то чужим и бесконечно родным. Арина развернула одну плитку шоколада, отломила три кусочка. Самый большой — Егорке. Он положил его в рот и зажмурился от незнакомой, горьковато-сладкой роскоши. Слёзы текли по его щекам сами собой, но он не всхлипывал. Он просто плакал. Тихими, светлыми слезами облегчения.
Степан взял в руки звёздочку, рассмотрел её при свете, пробивавшемся через дверной проём. Потом нашёл шило, аккуратно проделал дырочку и прикрепил её Егорке на грудь, поверх рубахи.
— Вот, — сказал он хрипло. — Теперь ты при нашиван. При нашей армии.
Мальчик смотрел на блестящую точку у себя на груди, потом на дверь, где только что стояли те трое. Он подошёл к Маньке, обнял её шею, упершись лбом в тёплую шерсть.
— Это они, Манька, — прошептал он. — Это наши. Они за нас.
И где-то далеко, уже за лесом, гремела канонада. Громкая, своя. Она больше не была звуком смерти. Она была обещанием. Обещанием, что эта звёздочка на груди у мальчика — не последняя. Что скоро всё небо над их землянкой, над пепелищем деревни, над всей израненной землёй, будет усыпано такими звёздами. Звёздами Победы.
А пока что три выживших человека и одна коза сидели в своей землянке, делили солдатский шоколад и слушали этот гром. И впервые за долгие месяцы этот гром звучал не как угроза, а как музыка. Музыка возвращения дома.
Конец.