— Убери этот хлам, — Жанна сдвинула обувную коробку локтем. Картон скрежетнул по столу и завис на краю.
Марина перехватила её в последний момент. Внутри лежала хроника пяти лет жизни с лежачей мамой: чеки на памперсы, квитанции платных клиник, договоры на спецпитание.
— Жанна, это документы... — Марина говорила тихо, глядя в стол. Она привыкла не отсвечивать. Работа в регистратуре научила: если на тебя орут, просто смотри в монитор и делай свое дело.
— Документы? — Жанна усмехнулась. На маминой любимой чашке остался жирный, ярко-красный отпечаток её губ. — Не смеши. Ты жила здесь на всем готовом. Ела на мамину пенсию, пока я пахала. Считай, что ты уже монетизировала свою дочернюю любовь. А теперь мне нужны деньги. Квартиру продаем, макулатуру — на выброс.
Она вышла на балкон, тут же меняя интонацию на приторно-сладкую:
— Аллочка, привет! Да, я на объекте. Ой, тут завалы, придется все разгребать самой...
Марина осталась одна. Гул старого холодильника «Саратов» казался невыносимо громким. Она посмотрела на свои руки — кожа сухая от антисептиков, ногти под корень.
«Монетизировала».
Слово застряло в горле. Жанна права. Марина — никто. Просто бесплатная сиделка, срок годности которой истек.
Она хотела закрыть коробку, чтобы не видеть этот позор. Пальцы наткнулись на жесткий пластик синей папки. На корешке черным маркером: «Кредит. Протез. Срочно».
Марина замерла. Страх вдруг ушел. Осталась только привычка систематизировать хаос. Талоны — в одну стопку, карты — в другую.
Она выпрямила спину. Жестко провела ладонью по клеенке, смахивая крошки. Это больше не кухня, где её отчитывают. Это её рабочее место.
Жанна вернулась, на ходу печатая сообщение.
— Риелтор придет завтра в десять. Чтобы к этому времени тут было пусто.
Марина не пошевелилась.
— Сядь, — сказала она. Ровно. Без эмоций. Как говорила буйным пациентам в очереди: «Ваша карта еще не пришла, ждите».
Жанна сбилась с шага, удивленно вскинула брови, но села.
Марина открыла папку.
Первый лист лег на стол.
— Кредитный договор на операцию. Остаток — полтора миллиона.
Второй лист.
— Заем под залог доли на реабилитацию. Два миллиона восемьсот.
Третий. Четвертый.
Марина выкладывала бумаги ритмично, без пауз.
— Статья 1175 Гражданского кодекса. Наследники отвечают по долгам в пределах стоимости имущества. Оценка квартиры — шесть миллионов. Совокупный долг — пять восемьсот.
Тональный крем на лице Жанны вдруг стал слишком заметен, словно плохая штукатурка. Улыбка сползла.
— Ты это подделала! — выплюнула она. — Мама не могла набрать столько кредитов!
— Кредиты на мне, — Марина положила сверху последний лист со своей подписью. — Но цель — лечение мамы. Все чеки подшиты. Суд признает это общим долгом наследников. Хочешь судиться?
Она придвинула к сестре калькулятор.
— Вступаешь в наследство? Получаешь половину квартиры. И половину долга. Твой платеж — сорок две тысячи в месяц. Первая выплата во вторник.
Жанна замерла. Рука потянулась к стакану воды, но задела его. Вода разлилась темным пятном, подбираясь к рукаву дорогого бежевого плаща. Жанна отдернула руку, как от огня. Маска успешной бизнес-леди слетела. Напротив сидела женщина с ипотекой и кредитками в минусе, которая считала копейки на проезд.
— Да пошла ты со своей халупой! — рявкнула Жанна, вскакивая. Стул с грохотом упал на пол.
Входная дверь хлопнула так, что с потолка посыпалась штукатурка.
Марина не шелохнулась. Шум холодильника снова стал единственным звуком в квартире. Запах тяжелых, сладких духов сестры начал выветриваться.
Она встала. Взяла со стола чашку с красным отпечатком и бросила её в мусорное ведро. Следом отправилась грязная тряпка.
Жанна хотела узнать цену её заботы? Марина выставила счет. И он был оплачен.
Жизнь больше не черновик в старой коробке. Теперь это чистый лист. И ручка только в её руках.