Мы привыкли видеть Александра Сергеевича на страницах учебников с пером в руке и вечной думой на челе. В крайнем случае – на дуэли, защищающим честь. Но за этим каноническим образом скрывался человек невероятного темперамента, который современники называли «вулканическим». И для того чтобы этот «вулкан» не извергался по пустякам, Пушкину требовалось особое топливо. Речь идет об одной из самых русских его привычек...
– страстной, почти ритуальной любви к бане.
Лед и пламень. Утренний ритуал
Если вы думаете, что поэт, как герой его знаменитой поэмы Евгений Онегин, просыпался в полдень и лениво пил кофе в постели, а затем начинал писать, то глубоко ошибаетесь. Пушкин был фанатом закаливания, и сегодня бы попал в тренды. Утром поэт не кидался к черновикам, а требовал приготовить ему ледяную ванну.
В Михайловском ему каждое утро приносили купель с холодной водой. Зимой, когда была возможность, предпочитал сугроб. Но это было лишь прелюдией. Самые яркие эмоции Пушкин испытывал в бане.
«Баня – вторая мать», – гласит русская пословица. Для Пушкина она была и развлечением, и необходимостью. В бане он отдыхал душой и телом.
Михайловское. Терапия паром
Именно в годы ссылки в Михайловском страсть поэта к парилке расцвела в полную силу. Здесь не было столичных блестящих балов, но простые радости жизни все же можно было найти. Одно из них – баня.
Биографы упоминают, что Пушкин мог проводить в парной часы. Он обожал крепкий пар и безжалостно хлестал себя веником до красноты. В этом был весь его характер:
- любить до безумия;
- писать так, чтобы стать первым поэтом;
- париться до изнеможения.
Для него это не было рядовой процедурой. В жарком мареве русской бани Пушкин находил то самое состояние пограничности, когда тело расслабляется, а разум становится кристально ясным. Многие исследователи полагают, что его стихи подпитаны жаром каменки и резким контрастом холодного обливания.
Восток – дело тонкое
Часто говорят, что горячий нрав Пушкина – наследие его прадеда Ганнибала. Видимо, баня помогала ярко проявиться двум его контрастным чертам: африканской страстности и русской северной суровости. Поэт словно испытывал себя на прочность: выдержит ли организм такие перепады?
Существует легенда, впрочем, подкрепленная воспоминаниями современников, что даже в гостях или в путешествиях Пушкин первым делом спрашивал про баню. В Арзруме он с азартом описывал восточные хаммамы, сравнивая их с нашей, родной баней.
Поэт не просто посещал все эти заведения, но также изучал их. Так, в тифлисских банях он застал женский день, но ничуть не расстроился. Оценив красоту, направился на “процедуры”. Посетителю бань полагался массаж, как бы мы сегодня это назвали, растирание шерстяной рукавицей и умывание полотняным пузырем. Эти приспособления так впечатлили Пушкина, что он захотел, чтобы они непременно были и в русской бане.
Почему об этом мало говорят?
В советском литературоведении из Пушкина делали монумент. А памятники не потеют, не хлещут себя березовыми розгами и не бегают нагишом в прорубь. Тема бытового Пушкина долгое время считалась слишком приземленной.
Однако именно такие детали делают его живым. Его любовь к бане помогает понять характер поэта, его оптимизма и жизнелюбия. Пушкин чувствовал жизнь кожей. Ему нужен был такой контролируемый экстрим, чтобы сбросить напряжение от умственного труда.
Баня как символ свободы
Для Пушкина баня была еще и пространством демократии. В парной все равны – и поэт, и крестьянин. Там нет чинов, нет тесных мундиров и удушающих светских условностей. Это был его островок свободы, где он мог быть просто Александром, человеком из плоти и крови, а не «первым поэтом России».
Подводя итог, можно сказать: не будь в жизни Пушкина этих жарких суббот и ледяных ушатов, возможно, его поэзия была бы более камерной и менее солнечной. В этом паре ковался не только его иммунитет, но и тот самый дерзкий, неукротимый дух, который мы чувствуем в каждой строчке.