— Вера, у тебя час. Всё, что не влезает в мешки, полетит с балкона. Мне нужна пустая квартира, а не склад барахла!
Виктор брезгливо, двумя пальцами, подцепил со стола тяжелый бархатный альбом. Даже не взглянул на обложку. Просто разжал пальцы над черным зевом пакета.
Глухой удар. Переплет хрустнул о пол.
Веру передернуло. Она машинально схватилась за левое запястье, растирая кожу. Часов там не было уже полгода — продала ради лекарств, — но фантомный ремешок сейчас жег огнем. Хотелось заорать, выхватить альбом, вцепиться брату в его идеальный пиджак, но горло сдавило привычным спазмом.
Виктор выудил из кармана флакончик. Пшик-пшик. Резкая вонь спирта перебила запах старых книг. Он остервенело растер ладони, морщась.
— Это не архив, Вера. Это барахло. — Он пнул носком белоснежного кроссовка бок мешка. — Людям нужна квадратура, а не чужая жизнь. Всё, что не мебель — в мусорку. Стены должны быть голыми к утру.
Вера рухнула на колени перед пакетом. В темноте полиэтилена лежала память. Дрожащие пальцы коснулись шершавой обложки, пытаясь расправить замятый уголок.
Взгляд упал на стопку серых, невзрачных брошюр, которые Виктор смахнул с полки вместе с классикой. Рваные края, дешевая бумага. Мусор. Но Вера-архивист вдруг замерла.
На верхней обложке, едва заметный под слоем пыли, стоял фиолетовый штамп: «Тираж 50 экз. Изъято цензурой. 1924 год».
Сердце пропустило удар. Она вспомнила. Тетя Валя охотилась за ошибками системы. За тем, что пытались сжечь. Эта серая, грязная стопка стоила больше, чем вся эта квартира вместе с евроремонтом Виктора.
Вера медленно поднялась, стягивая горловины двух тяжелых мешков.
— Витя.
Брат обернулся, держа наготове очередную гадость.
— Я всё собрала. Но мне нужна расписка.
Виктор хохотнул, глядя на неё как на умалишенную:
— Чего? Ты там пыли нанюхалась?
— Что ты добровольно передаешь мне содержимое этих мешков как строительный мусор. Чтобы потом не заявил, что я украла твои детские рисунки. Ты же любишь порядок в документах?
— Господи, какая же ты душная... — Он закатил глаза, вырвал листок из блокнота, чиркнул пару строк и скомкал бумажку, кинув в Веру. — На. Подавись своим хламом. Только вынеси это отсюда немедленно.
Вера молча подняла листок. Разгладила. Аккуратно сложила вчетверо и убрала в задний карман джинсов.
— Спасибо, Виктор. Ключи на тумбочке.
Она подхватила мешки и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Виктор остался один посреди ободранной комнаты. Тишина давила. Он снова полез за флаконом, привычно вдавил дозатор. Тот лишь жалко свистанул воздухом. Пусто.
В кухне монотонно капала вода из ржавого крана. Звук денег, утекающих в никуда.
Полгода спустя.
Вера сидела на широком подоконнике в той самой гостиной. Только теперь здесь пахло не валерьянкой и страхом, а свежим кофе и дорогим парфюмом.
Того серого буклета 1924 года хватило с лихвой. Лондонский аукцион оценил «мусор» в такую сумму, что Вера неделю назад выкупила квартиру у Виктора через агента, даже не торгуясь. Брат так спешил избавиться от «убитой хрущевки», что отдал её за бесценок, думая, что спихнул неликвид дураку. Он не знал, что Вера не только вернула квартиру, но у неё на счету осталась еще половина суммы — на любой ремонт и безбедную жизнь.
На коленях лежал спасенный альбом. На первой странице рукой тети Вали было выведено: «Смотри в суть, Верочка. Алмазы всегда находят в грязи».
Телефон на столе коротко вибрировал. Сообщение от Виктора: «Сделка закрыта, я продал квартиру».
Вера усмехнулась и нажала «Заблокировать». Она коснулась левого запястья. Кожу приятно холодил браслет новых часов. Стрелки бежали вперед, тихо и уверенно.
Иногда нужно просто правильно вынести мусор. Особенно если этот мусор — твое прошлое.