– Переделай, – Регина ткнула вилкой в салат. – Масла мало. И соль где?
Я стояла у плиты в чужой кухне. Воскресенье, два часа дня. Семейный обед у свекрови, третий за этот месяц. Кирилл сидел рядом с сестрой и молча резал хлеб. Лёша, муж Регины, ковырял вилкой закуску.
– Нина, ты же понимаешь, – Регина откинулась на спинку стула. – Ты полы моешь. Тебе не стыдно? Кирилл мог бы нормальную жену найти.
Я поставила миску на стол. Руки были в масле, фартук чужой, с вышитыми ромашками. Свекровь молчала. Свёкор читал газету.
Пять лет я слышала это слово в разных вариациях. «Уборщица». «Полы моет». «Позор семьи». Каждый праздник, каждый обед, каждый приезд. Раза два в месяц, а то и чаще – свекровь любила собирать всех по воскресеньям. До этого, первые два года брака, Регина цеплялась к другому – к моей одежде, к маленькой зарплате Кирилла, к съёмной квартире. Но когда я устроилась уборщицей – нашла золотую жилу. «Уборщица» стало её любимым словом.
Я устроилась в офисный центр «Вектор», когда мне было тридцать три. Пришла с тряпкой и ведром. Мыла коридоры, туалеты, лестницы. Восемнадцать тысяч в месяц. Кирилл тогда зарабатывал тридцать пять, и нам едва хватало на съёмную однушку.
Регина вышла замуж за Лёшу за три года до нашей свадьбы. Свадьбу ей родители Кирилла оплатили. С тех пор она нигде не работала. Десять лет. Они с Лёшей снимали квартиру, но платили за неё Лёшины родители. Регина считала это нормальным.
– Мне не стыдно зарабатывать, – сказала я, снимая фартук.
Регина фыркнула. Свекровь подвинула мне тарелку. Кирилл смотрел в стол.
Я села. Салат был нормальный. Масла хватало. Но спорить я не стала – бессмысленно.
Три часа я провела за этим столом. Три часа Регина рассказывала, как её подруга Настя съездила в Турцию, как у Насти муж купил машину, как у всех нормальных женщин мужья обеспечивают. Я молчала. Кирилл молчал. Свёкор шуршал газетой.
Свекровь подкладывала Регине котлеты. Мне – нет. Я сама потянулась к блюду, и Регина тут же:
– Ой, аккуратнее. Ты же к вёдрам привыкла, не к фарфору.
Лёша хрюкнул в тарелку. Свекровь отвернулась к окну.
Я положила котлету. Молча.
Потом мыла посуду. Одна. Двенадцать тарелок, четыре сковородки, кастрюля из-под борща. Регина сидела на диване и листала телефон. Свекровь убирала со стола, но раковина – моя. Каждое воскресенье.
Сорок минут у мойки. Руки красные от горячей воды, спина ноет. И запах чужого средства для посуды – лимонный, приторный.
По дороге домой Кирилл сказал:
– Не обращай внимания. Она просто такая.
– Она такая уже семь лет, – ответила я.
Он пожал плечами. Включил радио. Разговор закончился.
А я думала о том, что завтра в шесть утра встану, поеду на работу и буду делать то, что делаю каждый день. И мне не стыдно.
Через три месяца Регина подняла ставки.
Мы сидели у родителей Кирилла. День рождения свёкра. Восемь человек за столом – мы с Кириллом, Регина с Лёшей, свекровь, именинник, и ещё двоюродная сестра свекрови с мужем.
Регина выпила два бокала вина и начала.
– А знаете, – она обвела всех взглядом, – Нина же у нас уборщица. В офисе полы моет. Кирилл, ну правда, тебе не обидно? Какая ипотека с такой зарплатой?
Двоюродная сестра свекрови посмотрела на меня. Мне стало горячо. Не от стыда – от злости.
Я к тому времени уже полтора года как перешла на должность помощника администратора. Зарплата выросла до сорока восьми тысяч. Я вела журнал посетителей, принимала заявки на ремонт, координировала клининговую службу. Тряпку в руки не брала больше года. Но Регине это было неважно.
– Двадцать три тысячи, – сказала я.
– Что? – Регина нахмурилась.
– Двадцать три тысячи каждый месяц. Это наш взнос по ипотеке. Мой и Кирилла. А ты сколько вносишь за жильё?
Тишина. Лёша уткнулся в тарелку. Регина покраснела.
– Это другое, – сказала она. – Мы с Лёшей –
– Двадцать три тысячи, – повторила я. – Каждый месяц. Два года без единой просрочки.
Свёкор отложил нож и вилку. Посмотрел на Регину. Потом на меня. И вернулся к еде.
Регина замолчала. Минут на пять. Потом переключилась на обсуждение ремонта и больше ко мне не обращалась до конца вечера.
В машине Кирилл молчал. Долго. Потом сказал:
– Ты её обидела.
Я повернулась к нему. Медленно.
– Она при всех – при восьми людях за столом – назвала меня уборщицей. На дне рождения твоего отца. При его двоюродной сестре, которую я вижу второй раз в жизни.
– Она не со зла.
– Не со зла – это раз. А когда это сто раз, Кирилл, – это уже со смыслом.
Он не ответил. Я повернулась к окну и смотрела на фонари. Двадцать три тысячи каждый месяц. Два года подряд. Ни одной просрочки, ни одного пропущенного платежа. И никто из его семьи ни разу не сказал «молодец». Ни «спасибо». Ни «ты справляешься». Только «уборщица».
Вечером Кирилл обнял меня. Я не отстранилась. Но тепло внутри не появилось. Только усталость.
На следующий день я пришла на работу, села за стойку ресепшена и открыла таблицу заявок. Виктор Сергеевич прошёл мимо, кивнул. Он всегда кивал – коротко, без слов. Очки в тонкой оправе, ровный голос. Ни разу за всё время я не слышала, чтобы он повысил тон.
Я надела бейджик. «Нина Ковалёва. Администратор». Буквы мелкие, но я к ним привыкла.
Регина не остановилась.
Через месяц она позвонила Кириллу. Вечер, мы ужинали. Кирилл поставил на громкую связь – не нарочно, просто руки были заняты.
– Кирилл, я серьёзно, – голос Регины заполнил кухню. – Брось её. Она тебя позорит. Мои подруги спрашивают, чем твоя жена занимается. Мне стыдно говорить!
Кирилл посмотрел на меня. Я стояла с тарелкой в руках. Макароны стыли.
– Регин, перестань, – сказал он тихо.
– Нет, ты послушай! Она моет полы! В офисе! Тебе тридцать девять лет, Кирилл! Ты мог бы –
– Я всё слышу, – сказала я.
Пауза. Короткая, тяжёлая.
– Нина?
– Да. Я тут. И знаешь что, Регина? Позор – это десять лет нигде не работать. Ни дня. Ни рубля не заработать. Квартиру за вас Лёшины родители оплачивают.
– Ты –
– Десять лет. Ни одной записи в трудовой. А у меня – стаж и должность, которую я заработала сама. Без чьей-то помощи. Сама.
Регина бросила трубку. Вызов оборвался.
Кирилл сидел неподвижно. Макароны остыли окончательно.
– Зачем ты так? – спросил он.
– Зачем она так? – ответила я.
Он закрыл лицо ладонями. Посидел так. Потом убрал руки и посмотрел на меня.
– Она моя сестра, Нина.
– А я твоя жена. Семь лет. Но это, видимо, менее важно.
Он не нашёл, что сказать. Мы доели молча. Тарелки я мыла сама, как всегда. Щётка по фаянсу, вода, пена. Привычные движения. Руками, которые умеют и тряпку держать, и таблицу заполнить, и ипотеку платить.
Ночью я лежала и считала. Шестьдесят месяцев. Примерно двадцать семейных встреч в год – обеды, праздники, дни рождения. Сто встреч. И на каждой – «уборщица», «позор», «полы моет». Минимум сто раз. Это не «она просто такая». Это система.
Я перевернулась на бок. За окном шумела дорога. Кирилл спал. Я нет.
Заснула только к двум. А в шесть – будильник. Автобус. Работа. Бейджик.
На работе стало легче. Виктор Сергеевич предложил мне пройти курсы по управлению документооборотом. Компания оплатила. Два месяца, по вечерам. Я согласилась. Зарплата после курсов выросла до пятидесяти двух тысяч.
Бейджик остался тот же. «Администратор». Но папка на моём столе стала толще – отчёты, графики, заявки от арендаторов. Я знала по имени всех восемнадцать компаний, которые снимали площади в «Векторе». Знала, кому когда продлевать договор, кто задерживает оплату, у кого сломался кондиционер на третьем этаже.
Регина пришла в офис в четверг.
Без предупреждения. Без звонка. Просто вошла через главный вход, в бежевом пальто, с сумкой на плече, и направилась к ресепшену.
Я сидела за стойкой. На столе – папка с квартальным отчётом для Виктора Сергеевича. Рядом – телефон, журнал посетителей, чашка остывшего чая.
– Нина, – сказала Регина. Громко. Так, чтобы все слышали.
В холле было четверо: курьер у стойки, менеджер из «Аргус-Консалт» с третьего этажа, девушка из клининга и охранник Дима у входа.
– Нина, нам надо поговорить.
– Регина? Что ты тут делаешь?
– Мне мама сказала. Она говорит, ты стыд нашей семьи. И я с ней согласна. Ты уборщица, Нина. У-бор-щи-ца. Ты позоришь нашу семью!
Голос у неё был высокий, звонкий, и каждое слово было слышно от стойки до лифта. Курьер замер с коробкой в руках. Девушка из клининга прижала ведро к себе. Менеджер из «Аргус-Консалт» остановился у лифта.
– Регина, – я встала. – Это моё рабочее место.
– Какое рабочее место?! Ты полы моешь! Кирилл из-за тебя краснеет! Мама плачет! Ты ходишь с тряпкой, а потом говоришь, что ипотеку платишь! Какая ипотека с зарплатой уборщицы?!
Она говорила громко. Не кричала – именно говорила, с нажимом, чтобы каждое слово долетело до каждого угла. Голос отскакивал от стеклянных стен холла. «Уборщица» прозвучало три раза за тридцать секунд.
Серьги-кольца качались. Наращённые ногти блестели под светом ламп. Пальто было новое – я видела такое в витрине за сорок тысяч.
Я стояла за стойкой. Бейджик на груди. «Нина Ковалёва. Администратор». Регина его не видела. Или не хотела видеть.
Пальцы на стойке побелели. Я сжимала край столешницы и чувствовала, как внутри что-то сдвинулось. Пять лет копилось, и вот – поднялось до горла и встало там ровно.
– Регина, – начала я. Голос ровный. Я сама удивилась, какой ровный. – Я пришла сюда пять лет назад. Да, с тряпкой. Мыла коридоры. Туалеты. Лестницы. Восемнадцать тысяч в месяц. Три года назад меня перевели на ресепшен. Год назад – повысили до администратора. Сейчас я веду документооборот, координирую восемнадцать арендаторов и готовлю квартальные отчёты. Моя зарплата – пятьдесят две тысячи.
– Да какая разница –
– Есть разница, – я не повысила голос. – За эти годы я прошла путь от ведра до вот этого стола. Сама. Без помощи чьих-то родителей. А ты, Регина, за десять лет ни дня не работала. Даже за квартиру Лёшины родители платят. Пальто за сорок тысяч – на чьи деньги?
Регина открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
– Ты… Как ты смеешь…
– Сто обедов, – сказала я. – Примерно сто семейных обедов. И на каждом ты говоришь «уборщица». Сто раз. С меня хватит.
В холле стало тихо. Курьер так и стоял с коробкой. Охранник Дима переступил с ноги на ногу. Менеджер из «Аргус-Консалт» забыл нажать кнопку лифта.
И тут за спиной Регины открылась дверь.
Виктор Сергеевич вышел из кабинета. Он шёл на обед – пиджак расстёгнут, в руке телефон. Остановился. Поправил очки. Посмотрел на Регину. На меня. Снова на Регину.
– Простите, – голос у него был такой же ровный, как всегда. – Вы кто?
– Я сестра её мужа, – Регина вздёрнула подбородок. – И мне не нравится, что она –
– Нина Ковалёва, – Виктор Сергеевич перебил, не повышая тон, – работает в этой компании пять лет. Я лично подписывал её перевод. Дважды. Она начала с самой нижней позиции и доросла до человека, на котором держится администрация этого здания. Восемнадцать арендаторов. Четыре этажа.
Он сделал паузу. Снял очки, протёр стекло, надел обратно.
– Вы сказали «уборщица». Да, она была уборщицей. И не скрывает этого. Я тоже когда-то разгружал фуры на складе. Вопрос не в том, с чего начать. Вопрос в том, куда дойти.
Регина молчала. Серьги застыли.
Виктор Сергеевич протянул мне руку. Просто – протянул. Ладонь открытая, жест спокойный.
– Нина, квартальный отчёт готов?
– Готов, – я пожала ему руку. – На столе.
– Хорошо.
Он кивнул – так же коротко, как каждое утро – и пошёл к выходу. Обед.
Регина стояла как вкопанная. Сумка сползла с плеча. Наращённые ногти впились в ремешок.
Она развернулась. Каблуки простучали по плитке – быстро, дробно. Дверь хлопнула.
Тишина.
Я стояла за стойкой. Руки отпустили столешницу. На ладонях остались белые полосы от нажима. Дышать стало легче.
Курьер поставил коробку на стойку.
– Вам расписаться, – сказал тихо. И добавил: – Крутая вы.
Я расписалась. Руки не дрожали.
Я села. Открыла папку с отчётом. Цифры расплылись на секунду – глаза намокли. Моргнула. Цифры стали чёткими.
Работала до конца дня как обычно. Приняла четыре заявки, перезвонила по кондиционеру на третий этаж, подготовила счёт за аренду для «Аргус-Консалт». Руки двигались сами.
Ближе к вечеру вышла на крыльцо. Села на скамейку. Воздух был холодный, но я сидела без куртки и не мёрзла. Тысяча восемьсот с лишним дней. И впервые я не чувствовала этого камня на рёбрах. Того, который появлялся каждое воскресенье перед поездкой к свекрови.
Вечером Кирилл пришёл с работы. Разулся молча. Сел за кухонный стол. Лицо странное – не злое, но и не мягкое. Растерянное.
– Регина сказала, что ты её опозорила на работе.
– Она пришла ко мне на работу и кричала при всех, что я уборщица.
Пауза.
– И что?
– И директор задал ей вопрос. Про её достижения.
Долгая пауза. Кирилл смотрел в стол.
– Нина, – начал он и замолчал.
– Кирилл, я не звала её. Я не кричала. Я сказала правду. Цифры. Факты. Если это позор – тогда я не знаю, что считать нормальным.
Он вздохнул.
– Мама расстроена.
– Твоя мама расстроена уже семь лет. С того дня, как ты на мне женился.
Он не ответил. Встал, ушёл в комнату. Я сделала себе чай.
Прошло три недели.
Регина не звонила. Ни мне, ни при мне. Кирилл ездил к родителям по воскресеньям один. Возвращался молчаливый, ужинал и садился за компьютер. Я не спрашивала, что они говорят. Он не рассказывал. Но я видела – он думает. Может, впервые за семь лет.
Свекровь прислала одно сообщение: «Нина, ты переборщила». Я прочитала. Не ответила. Подумала – а где было это сообщение, когда Регина сто раз говорила «уборщица»? Не было. Ни одного «Регина, хватит».
На работе ничего не изменилось. Виктор Сергеевич ни разу не вернулся к тому разговору. Никаких «ну как вы?» или «всё в порядке?». Просто – бейджик, отчёт, «Нина, по третьему этажу заявка». Как обычно. И мне это нравилось. Здесь меня оценивали по тому, что я делаю. Не по тому, кем я была раньше.
Кирилл однажды сказал за ужином:
– Регина говорит, что ты её специально унизила. При чужих людях. Что это было жестоко.
Я доела суп. Поставила тарелку в раковину.
– А сто раз при родственниках назвать меня уборщицей – это не жестоко?
Он промолчал. И я не стала ждать.
Ночью я лежала и смотрела в потолок. Пальцы сами нашли край одеяла, сжали. Тысяча восемьсот двадцать шесть рабочих дней. Каждый – подъём в шесть. Автобус. Стойка. Бейджик. И ни разу я не пришла к Регине домой и не крикнула при Лёше, что она нахлебница. Ни разу не позвонила его родителям и не сказала, что их невестка за десять лет палец о палец не ударила. Ни разу.
А она пришла ко мне. Сама. При всех. И кричала.
Я повернулась на бок. Кирилл спал. За окном шуршали машины.
Может, я и перегнула. Может, надо было промолчать. Увести её в коридор, поговорить без свидетелей. Может, не надо было про пальто. Может, не надо было считать при всех, сколько она не работает.
Но знаете что? Пять лет тихих разговоров не помогли. Сто семейных встреч молчания – не помогли. Намёки – не помогли. Прямые просьбы к Кириллу «поговори с ней» – не помогли. Он каждый раз кивал и ничего не делал.
А одна фраза директора – подействовала.
Регина больше не приходит. Не звонит при мне. Говорят, она рассказывает подругам, какая я «хамка» и как меня «начальник покрывает». Мама Кирилла, говорят, жалеет Регину. Лёша молчит – он вообще всегда молчит.
А я встаю в шесть. Еду на работу. Надеваю бейджик – тот самый, с мелкими буквами «администратор». Открываю папку с заявками. Варю себе чай. И впервые за эти годы – не жду воскресенья со страхом.
Мне не стыдно. Ни за тряпку, с которой начинала. Ни за цифры, которые назвала вслух. Ни за вопрос, который задал мой директор.
Перегнула я тогда? Или Регина сама напросилась?
Обсуждают прямо сейчас: