Тридцать лет – не срок
Жанна позвонила в четверг, когда я разбирала карточки в регистратуре.
– Нелля, ты должна прийти.
Я прижала телефон к плечу и продолжила раскладывать папки. Двадцать третий кабинет, двадцать третий кабинет – куда делась карточка Петровой?
– Жанна, какая встреча. Мне под пятьдесят, у меня каблуки вызывают боль в пояснице, и я не помню, когда последний раз красила губы.
– Ну и что? Думаешь, остальные на обложку годятся? Приходи. Хуже уже не будет.
Я хотела отказаться. Очень хотела. Но Жанна была из тех людей, которые не принимают слово «нет» – и за все эти годы это не изменилось.
– Кто будет? – спросила я, зачем-то понижая голос, хотя в коридоре никого не было.
Жанна начала перечислять. Света, Гена, Алик, Зуева, Карпов. Я слушала вполуха. А потом она сказала:
– И Руслан придёт. Помнишь Руслана? Тихий такой, из параллельного. У него теперь четыре автосервиса, представляешь?
Я нашла карточку Петровой. Она была в стопке сорок четвёртого кабинета, и я злилась на себя за невнимательность. Но злость была не из-за карточки.
Руслан. Конечно, я помнила Руслана.
Два брака за спиной. Два развода. Оба раза я выбирала «правильных» – с образованием, с квартирой, с перспективой. Первый оказался правильным во всём, кроме верности. Второй – во всём, кроме трезвости. И вот мне сорок семь, я сижу за окошком регистратуры, сын учится в Петербурге, дочь замужем в Калуге, а в холодильнике – кефир и половинка огурца.
И тут Жанна говорит: «Руслан придёт».
А я думаю не о том, как он разбогател. Я думаю о тетрадном листке в клетку, который когда-то сложила вчетверо и сунула ему в карман куртки.
Мне было пятнадцать. Девятый класс. Он написал мне записку – корявым почерком, с ошибкой в слове «чувства». Что-то вроде признания. Я показала маме. Мама посмотрела так, будто я принесла в дом бродячего щенка.
– Это какой Руслан? Который живёт на Заводской? У которого отец на заводе?
И я написала ответ. Аккуратно, синей пастой, с завитушками на буквах – я тогда старалась писать красиво.
«Ты хороший, но нам не по пути».
Я уже тогда знала слово «ровня». Мама научила.
В пятницу вечером я стояла перед шкафом и понимала, что надеть мне нечего. Не потому что мало одежды – а потому что вся одежда говорила: женщина из регистратуры, сорок семь лет, устала. Я выбрала тёмно-синее платье, которое купила на день рождения дочери в прошлом году. Подтянула ворот ближе к подбородку – привычка, от которой не могла избавиться уже лет десять. Натянешь повыше – и вроде спрятала то, что не хочется показывать.
Кафе «Берёза» располагалось на той же улице, где когда-то был наш школьный двор. Только двор застроили, а кафе открыли несколько лет назад. Я вошла и сразу поняла, что опоздала – все уже были в сборе. Столы сдвинуты, шарики на стене, на одном из них криво написано «30 лет!».
Жанна увидела меня первой. Бросилась обнимать, и от неё пахло знакомыми духами – другой марки, но стиль не изменился со школы.
– Нелля! Наконец-то!
Я обняла её в ответ и поверх её плеча окинула взглядом зал.
***
Людей было человек двадцать. Я узнавала лица – и не узнавала. Гена облысел. Света поправилась и стала похожа на свою мать, которая вела у нас биологию. Алик – тот самый Алик, за которым бегали все девчонки – носил очки с толстыми стёклами и рассказывал про внуков.
Я села рядом с Жанной. Она подвинула мне бокал.
– Вот, выдохни. Тут все свои.
Свои. Полжизни не виделись – и вдруг свои.
Я сделала глоток и стала слушать. Разговоры были обо всём и ни о чём – у кого дети, у кого дача, кто уехал, кто остался. Кто-то вспомнил учительницу математики, и все заспорили, звали её Нина Павловна или Нина Петровна. Я не вступала. Я искала глазами Руслана.
Руслан сидел через два стола от меня. Я увидела его не сразу – он не шумел, не тянул внимание. Сидел, слушал Карпова, иногда кивал. Крупные кисти лежали на столе – ладони человека, который знает, что такое гаечный ключ и масляный фильтр. Виски заметно светлее – почти белые на фоне тёмных волос. Пиджак тёмный, простой, без показухи.
Он почувствовал взгляд. Поднял голову. Посмотрел на меня.
Я ждала – улыбнётся? Отвернётся? Сделает вид, что не узнал?
Он кивнул. Коротко, спокойно. Будто мы виделись на прошлой неделе.
И от этого спокойствия мне стало хуже, чем если бы он отвернулся.
Жанна наклонилась к моему уху.
– Вдовец он. Жена пять лет как умерла. Больше не женился.
Я кивнула. Сцепила пальцы на коленях.
– А он изменился, – сказала Жанна задумчиво. – Тихий был – тихим и остался. Но раньше он был тихий, потому что стеснялся. А теперь – потому что ему незачем шуметь.
Я хотела спросить что-то ещё, но к нам подсела Зуева и начала рассказывать про ремонт своей двушки. И я слушала про плитку в ванной, а думала совсем о другом – о том, какой я была тогда, в школе.
Мы с мамой жили в сталинке напротив школы. Папа работал инженером, мама – бухгалтером на заводе. Не богато, но «прилично». Мама очень любила это слово. Прилично одеваться, прилично разговаривать, прилично дружить. И замуж – тоже прилично.
Руслан не подходил. У него был отец-токарь и мать-продавщица. Он жил в пятиэтажке на Заводской, носил одни и те же джинсы полгода и стригся у матери на кухне. А я – я уже тогда смотрела на людей через мамины очки.
«Ты хороший, но нам не по пути».
Всю жизнь я носила эту фразу в голове. Не потому что жалела об упущенной любви – какая любовь в девятом классе? Я носила её потому, что фраза была подлой. И я это понимала даже тогда, когда писала. Но написала.
Кто-то включил музыку – что-то из девяностых, из той жизни, когда мы были молоды и бессмертны. Несколько пар вышли танцевать. Гена пригласил Свету, и они топтались посередине зала, неуклюже и трогательно.
А я сидела и чувствовала, как к горлу подступает что-то, чему я не могла подобрать слово. Стыд – тяжёлый, застарелый, как пятно на скатерти, которое уже ничем не вывести.
***
Он подошёл, когда я стояла у окна с бокалом в руке. Зуева ушла к другому столу, Жанна танцевала, и я осталась одна.
– Нелля.
Голос негромкий, чуть хрипловатый – будто говорил на полтона ниже, чем нужно. Глотал окончания слов. Я помнила этот голос. Вернее – я не помнила его, но сразу узнала.
– Руслан, – ответила я и поставила бокал на подоконник, потому что пальцы подрагивали.
– Можно?
Он указал на свободный стул рядом.
– Конечно.
Мы сели. Между нами – маленький столик с салфетками и свечой в стакане. Обычное кафе, обычный вечер. И тридцать лет, которые никуда не делись.
Он молчал. Я тоже. И от этого молчания хотелось встать и уйти – не от пустоты, а от тяжести. Слишком много всего накопилось.
– Ты хорошо выглядишь, – сказал он первым.
Я усмехнулась.
– Нет. Но спасибо.
Он не стал спорить. Посмотрел – внимательно, прямо, не оценивая. Так смотрят, когда хотят по-настоящему увидеть.
– Я до сих пор не понял, почему ты тогда сказала нет.
Вот так. Без предисловий. Полжизни молчал – и прямо в точку.
Я потянула ворот платья к подбородку. Привычка. Спрятаться.
– Руслан, это было давно.
– Давно, – согласился он. – Но я всё равно не понял.
Я посмотрела на его руки. Широкие ладони на столе. Подушечки пальцев с загрубевшей кожей. Он ни на что не претендовал этим вопросом – я это видела. Спрашивал, как спрашивают дорогу: спокойно, без нажима.
И я поняла, что вру себе, если скажу «давно» ещё раз.
– Потому что я была дурой, – сказала я. – Мама говорила – ищи ровню. А ты жил в пятиэтажке на Заводской. И я решила, что мы не пара. Не по пути. Помнишь?
Он помнил.
Он полез во внутренний карман пиджака и достал что-то. Тетрадный листок, сложенный вчетверо. Бумага пожелтела, сгибы протёрлись почти насквозь. Но буквы – синяя паста, завитушки – были видны.
«Ты хороший, но нам не по пути».
Я забыла выдохнуть. Смотрела на этот листок и не могла сказать ни слова.
– Ты сохранил, – прошептала я.
– Я всё сохранил.
Он положил записку на стол. Аккуратно, не бросил – положил.
– Тридцать лет, – голос у меня сел. – Зачем?
Пауза. А потом – тихо, без пафоса, тем самым голосом, который глотал окончания:
– Когда я открывал первый гараж – денег не хватало. Ни на инструменты, ни на аренду. Всё разваливалось. Я хотел бросить. Достал записку, перечитал. «Не по пути». И подумал – а я докажу, что по пути.
Он поднял глаза.
– Это не обида, Нелля. Записка – она работала как мотор. Каждый раз, когда хотелось сдаться, – я перечитывал. И шёл дальше.
Я моргнула. Раз, другой. Глаза защипало, и я уставилась на свечу в стакане, чтобы не расплакаться прямо здесь.
– Я считала, что ты мне не пара. А ты из моего отказа построил четыре автосервиса.
– Не из отказа. Из злости на себя. Ты просто дала ей направление.
Повисла тишина. Музыка играла что-то медленное. Гена и Света всё ещё танцевали.
– Мне стыдно, Руслан, – сказала я. – Не за то, что отказала в девятом классе. Мне стыдно за то, какой я была. Я ведь правда считала, что есть люди первого сорта и второго. И что я – первый.
Он не ответил сразу. Смотрел на меня. И тихо:
– Все мы были идиотами в пятнадцать лет.
– Нет, – я покачала головой. – Не все. Ты написал мне с ошибкой в слове «чувства». Это было честно. А я ответила без единой ошибки – и наврала в каждом слове.
Он улыбнулся. Впервые за весь вечер – и от этой улыбки у него разгладилось лицо, и на секунду я увидела того мальчишку, который стригся у матери на кухне и носил одни джинсы полгода.
***
– Оба брака – мимо, – сказала я, потому что он заслуживал честности. – Оба раза выбирала «правильных». С квартирой, с дипломом. Первый гулял. Второй – сам понимаешь.
Я не стала уточнять. Он кивнул – понял.
– Дети?
– Сын и дочь. Выросли. Сын в Петербурге, дочь в Калуге.
– Хорошо, что выросли.
– А ты?
Он опустил взгляд на свои ладони.
– Женился поздно. В тридцать два. Валя была хорошая. Десять лет вместе – из них последние полтора она болела. А потом её не стало.
Он сказал это ровно. Как о погоде. Факт. Тяжёлый, но принятый.
– Мне жаль, – ответила я.
– Мне тоже. – Он помолчал. – Уже привык быть один. Думал, женюсь снова. Не получилось. Не то что женщин не было – не было смысла. Знаешь, когда жил с человеком столько – трудно начинать сначала.
Я знала. Вернее – я знала противоположное. Я дважды начинала «с правильным» мужчиной. И дважды оказывалось, что «правильный» – это не то же самое, что «настоящий».
– Жанна рассказала про твой бизнес, – я хотела сменить тему. Или не сменить – а вернуться к тому, что стояло между нами.
– Четыре. Начинал с одного гаража. Сразу после училища.
– Тебе тогда было – восемнадцать?
– Около того. Устроился к дяде в мастерскую. Через пару лет открыл свой гараж. Ещё через пять – второй. А потом как-то само пошло.
«Само» – он так сказал, но я понимала, что за этим «само» стояли годы по двенадцать часов в промасленном комбинезоне, кредиты, бессонные ночи и записка в кармане.
Музыка стихла. Кто-то включил свет поярче, и кафе стало просто кафе – столы с пятнами от вина, шарики на стене обмякли, люди устали.
– Нелля, – сказал Руслан. – Я не затем подошёл, чтобы старое ворошить. Мне было интересно – почему. Ты ответила. Спасибо.
Он хотел встать. И тогда я сделала то, чего не ожидала от себя.
Я накрыла его руку своей. Положила ладонь поверх его широкой кисти. Ничего за этим не стояло. Не отпускай – и всё.
– Подожди.
Он остановился.
– Ты спрашивал – зачем я тогда так написала. Я ответила. Теперь я хочу спросить. Можно?
Сел обратно.
– Спрашивай.
– Если записка была мотором – зачем ты пришёл сюда? Мотор-то уже не нужен. Всё получилось.
Он долго молчал. Посмотрел на записку, которая лежала на столе, и сказал:
– Потому что мотор – это одно. А ответ – другое. Я всю жизнь жил с вопросом. Хотел его закрыть.
– Закрыл?
– Не знаю, – он помедлил. – Ты сказала «была дурой». Но это же не вся правда, Нелля. Дура бы не стыдилась столько лет. Дура бы и не помнила.
Я убрала руку. Пальцы привычно дёрнулись к воротнику – и замерли на полпути. Я опустила их на колено.
– Я помню. Каждый раз, когда что-то шло не так в жизни, думала – это за Руслана. За тот листок. Глупость, суеверие, но думала.
– Не суеверие, – ответил он. – Совесть.
Слово попало точно. Совесть – вот что это было. Никакая не карма и не наказание свыше. Совесть, которая все эти годы напоминала: ты когда-то решила, что один человек хуже другого. И ошиблась.
Зал пустел. Жанна обходила столы, прощалась с каждым, кто-то вызывал такси. Вечер кончался.
Руслан встал.
– Мне пора.
Я тоже встала.
– Руслан.
Обернулся.
– Завтра суббота, – сказала я, и сама не поняла, откуда взялась эта смелость. – Если хочешь – можем выпить кофе. Не здесь. Просто – где-нибудь. Поговорить нормально.
Он смотрел на меня долго – три секунды, может, пять. Потом кивнул. Тем же коротким кивком, которым встретил меня в начале вечера. Только теперь в этом кивке было что-то ещё.
– В одиннадцать? Есть кафе на Садовой. «Маяк» называется.
– Хорошо.
Он достал телефон. Мы обменялись номерами – молча, без комментариев. Два взрослых человека, которым под пятьдесят, обмениваются номерами, как школьники.
Его взгляд упал на записку. Она всё ещё лежала на столе.
– Возьми, – сказал он.
– Что?
– Записку. Она же твоя. Ты писала.
Я взяла листок. Бумага была тонкой, почти невесомой – мягкая, затёртая до бархата. Я развернула. Синяя паста, завитушки, ровный почерк отличницы.
«Ты хороший, но нам не по пути».
Я подняла глаза на Руслана.
– А если – по пути?
Он не ответил. Только улыбнулся – второй раз за вечер. И вышел.
Я стояла у окна с запиской в руке. За стеклом он шёл к машине – не оборачиваясь, спокойно, как человек, который наконец получил ответ на свой вопрос. Или – как человек, который понял, что вопрос был неправильным.
Жанна подошла сзади.
– Ну как?
Я сложила записку вчетверо – по старым сгибам, они помнили. И положила в карман платья.
– Ты была права, – сказала я. – Хуже не стало.
Жанна посмотрела на меня, на дверь, за которой ушёл Руслан.
– Ты другая какая-то, – сказала Жанна. – Пришла вся зажатая, а сейчас – другая.
Я не сразу поняла, о чём она. А потом посмотрела на себя: стою прямо, руки внизу, ворот платья там, где должен быть. Не у подбородка.
За окном стемнело. Руслан уехал. Записка лежала в моём кармане – сложенная вчетверо, тёплая от ладони.
Тридцать лет – не срок. Если наконец перестать прятаться.
А что было дальше - это уже другая история.
Подпишитесь, чтобы мы не пропустить. Напишите в комментариях, хотите ли продолжения? ❤️
Рекомендуем к прочтению: