О пропаже Марьи с младенцем немедленно заявили в Сыскной приказ, который и занимался поиском беглых. А то, что крепостная убежала, хозяин поместья не сомневался. Его супруга Софья Андреевна больше всех была расстроена, судьба Марьюшки ей небезразлична, но пожар и исчезновение девушки стали для барыни потрясением.
Для тех, кто пропустил, первая глава здесь:
- Найдем и вернем, - пообещал Петр Петрович, занявшись поиском беглой. Не сомневался он, недалеко уйдёт с ребёнком. И прежде кинулись в деревню к родственникам Марьи, иначе негде ей спрятаться. Зашли к ее старшей сестре, перевернули весь дом, но никого не нашли.
Тогда проверили все дворы, в надежде, что где-нибудь да спряталась. Наткнулись на домишко дальнего родственника Марьи. Сафьян уже сам пожилой, но ещё его отец жив, почти древний старик. Супруга Сафьяна тихо выла, когда появился во дворе барин с помощниками. Цыкнув на нее, прошли в домишко. Бедность бросилась в глаза, да еще младший сын с детьми и женой сидели за полупустым столом.
Петр Петрович, зная, что больше домов не осталось, заставил осмотреть все уголки. А на печи лежал дряхлый старик, отец Сафьяна. Несмотря на тёплое время года, накрыт он был старой овчиной, изрешеченной от времени.
- Слезай, - приказал барин, но старик только смотрел в потолок и не реагировал.
- Помилуй, батюшка, куда ему, он еле ходит, пущай лежит.
Петр Петрович еще раз посмотрел на лежачего, на его бороденку, которая смешно топорщилась, и отступил. Стар совсем лежачий, даже барина не признал, а потому лежал отрешенно, не реагируя.
Дуванов в отчаянии приказал проверить все подворье, что и сделали слуги. Но никаких следов не нашли.
Так и вышли со двора ни с чем, решив, что Марья, вероятно, в другой деревне прячется, а может в леса подалась, прибившись к разбойникам.
А тем временем престарелый отец Сафьяна вздохнул наконец и пошевелился. Там, ближе к стене, под той же овчиной, которой старик был накрыт, да еще какими-то лохмотьями, лежала Марья почти не дыша. А рядом младенец, она рукой обняла, и дитё даже не пикнуло. Вот тогда и появилась у нее тонкая белая прядь, хотя сама она была еще совсем молодая.
У родственников Марья осталась до весны, жила тайно, никому не показываясь на глаза. А перезимовав, переждав весну, ближе к лету, ушла в другую деревню. Так она прожила пять лет, скитаясь. А срок на ее поиски уже истек, если за это время не нашли, то и отступались от поисков, можно сказать, не значился беглый в списках.
Был еще один дальний родственник, тоже из беглых, который пострадал от барской плети на конюшне, собрал таких же товарищей и подался в леса. И Марью тоже позвал, пообещал, что в Сибирь со временем уйдут, там вольница им будет. Но до Сибири дело не дошло, Марья жила в лесу с дочкой, ей избушку поставили. Были у мужиков и женщины, самые отчаянные, решившиеся уйти с ними, все вместе и держались. Не раз предлагали Марье «соединиться» с кем-нибудь, чтобы мужик рядом был. Но всякий раз натыкались на непредолимую стену - отказывала сразу.
Потом она жила в другой деревне, крестьяне понимали и принимали беглых, к тому же дите у нее было. Марья была искусной рукодельницей, любую одежду бралась штопать, да и сшить могла своими ловкими руками.
Дочку, как подросла, учила грамоте, что было невиданным делом в то время, о грамоте крестьяне не думали, ни к чему это, считали. А Марья с помощью палочек считать научила, на земле чертила буквы, или из тех же палочек (из веток деревьев) выкладывала буквы и слова. И Анюта тянулась к знаниям… только где они ей пригодятся.
Беглые оберегали несчастную молодую мать, и ее увлечение грамотой считали блажью, не более.
Так и прожила Марья, то возвращаясь в лес, то снова в деревню, но каждый раз старалась новое место выбрать. И все эти годы не сказать, чтобы далеко от имения Дувановых обитала, потому неудивительно, что младший Дуванов наткнулся на нее, а вернее сказать, на Анюту.
Петр Петрович в ту ночь в березняке так и не сомкнул глаз. Прохор Кнутов похрапывал неподалёку, мужики тоже сопели, не проснувшись ни разу. А Дуванов лежал и вспоминал свою жизнь, вспоминал Марью. После безуспешных поисков, успокоился, исчезла крепостная девка с поля зрения, так нечего о ней и думать. Так он считал. И все-таки вспоминал.
Только начало светать, Петр Петрович растолкал мужиков и приказал ехать домой. Сонные, они вскочили на коней, и дремля на ходу, отправились в путь.
- Батюшка, Петр Петрович, ну что с окаянной Марьей делать? Может в Сыскной приказ гонца послать? – спросил Кнутов.
- Что, Прошка, поквитаться с ней хочешь, за то что убежала тогда и не досталась тебе? – насмешливо спросил Дуванов.
Кнутов оскалился, его жидкая бороденка трепыхнулась. – Да как сказать, батюшка, я ведь о вас пекусь, посчитаться надо бы, ваше ведь добро.
Барин насупился и уже строго сказал: – Без моего ведома не суйся, сам решу, как быть.
В имение вернулись уже после обеда, сразу разошлись все по своим делам, барин приказал на стол накрывать, обедать желает. Его сын Николай, отложив книгу Вольтера, пошел встречать отца.
- Батюшка, со вчерашнего дня не виделись, уехали и не сказали ничего.
- Ну здравствуй, значит надобно было уехать… как тут? Все ли спокойно?
- Все спокойно, Карповна жаловалась, гуся не досчиталась.
- Вот же шельмы, умыкнули все же, - догадался барин, намекая, что гуся попросту украли.
Петр Петрович скинул свой однотонный летник, чуть запыленный, помятый в дороге, и опустился в любимое кресло. Николай Петрович подумал, было, позвать горничную, чтобы убрала одежду, но увидел, как из кармана что-то красное виднеется. Первая мысль: батюшка ягоды нарвал… но не похоже это на него. Осмелился молодой барин, и пока не вошла горничная, протянул руку к торчащим из кармана красным бусам.
Держит эти бусы в руках и спросить не решается у отца, откуда они. Отсутствие батюшки, да еще вместе с Кнутовым, его усталый вид и тягостное молчание насторожили Николая.
- Откуда это у вас?
Барин нехотя обернулся, объясняться он не желал, поэтому самовольство сына вызвало раздражение.
- Ты допрос решил отцу учинить?
- Да что вы, и в мыслях не было…
- Ну раз не было, значит займись делом.
- Батюшка, признайтесь, вы ту девицу искали… ведь бусы эти… оттуда… а иначе зачем вам так внезапно имение покидать.
Барин тяжело вздохнул. – Займись делом, Николай, ты ведь мой наследник.
Николай, наконец, понял, где был отец, а еще понял, что Анна из беглых, а точнее сказать, мать у нее беглая, а дочка при ней. А отец, получается, пытался настигнуть их, возможно, сыскарям сообщил… а за что? За что их?
- Батюшка, это жестоко! Что вам сделали несчастные люди? Лишь из-за того, что девушка так мила и хороша и я готов был под венец ее вести…
Петр Петрович часто задышал, губы еще больше надул, щека задергалась, он встал, взглянул на сына с такой строгостью, что Николай отступил на шаг.
– Думай, какие речи ведешь! Какой венец? С беглой крепостной под венец? Книжек вольнодумных начитался?!
- Вовсе нет! – Теперь уже вспылил Николай. – Я не хочу, чтобы из-за меня пострадала невинная девушка, да и мать ее ни в чем не виновата… и вообще, у меня такое чувство, будто видел я ее где-то… эту женщину… глаза у нее… такие глаза вряд ли забудешь. А вы, батюшка, решили вмешаться в их вольную жизнь? Зачем? Разве мало вам земли, леса? Пусть они живут, как им нравится.
Петр Петрович подошел к сыну, схватил его обеими руками за плечи, ноздри у него при этом раздувались, то ли от волнения, то ли от негодования. – Никто ее не тронул, нет их там, нет, лишь пепелище осталось…
Николай отшатнулся. – Вы сожгли их жилище? Какая жестокость! Я знаю, это Кнутов, это он верный пес, на все способен.
- Сами сожгли и ушли, не видели мы их. И коль уж на то пошло, то скажу я тебе, мои это беглые, мои.
- Как? Разве это ваши…
- Наши. Мал ты был, не помнишь, да и оберегали тебя от подобных волнений… нянька это твоя была, может помнишь Марью…
Николай побледнел, ему ведь все время казалось, где-то ее видел. Но ведь изменилась она, да и он теперь уже смутно помнит добрую нянюшку, щебетунью, с которой любил играть. И картина эта у него перед глазами теперь: матушка Софья Андреевна у окна вышивает, а они с Марьюшкой в догонялки играют и смеются оба.
- Как же так? Как же я не признал ее? – сказал изумленный Николай Петрович. – Стало быть, это дочка ее…
- Неблагодарная она, - резко сказал Петр Петрович, - матушка моя приняла сироту, грамоте обучила, а она флигель подожгла и сбежала. Так что забудь, нет тебе дела до моей крепостной.
Пожар в имении Николай тоже смутно припоминал, его тогда унесли подальше, чтобы шум не доносился и чтобы не напугать. А потом все стихло. Место пожарища расчистили и посадили кусты. А флигель построили в другом месте, но тут же, на усадьбе.
- Ты, Николенька, лучше подумай о невесте с приданым. Ты у меня видный, умом не обделен, тебе и выбирать. Надобно уже, пора семейством обзавестись.
- Да, конечно, - согласился Николай, но в мыслях у него была загадочная история Марьи.
Успокоившись, что беглых женщин не тронут, Николай был и этому рад. К тому же понимал, сыскная работа - дело неблагодарное, не всем нравится по лесам и болотам крестьян ловить.
Петр Петрович тоже притих, сыну не докучал с женитьбой, а все больше имением занимался, потому как обнаружил, что дела не столь успешны, как хотелось бы. Неурожай случался, а то вдруг посевы вымерзнут, и все это на барском состоянии сказывалось.
Петр Петрович все больше сидел за толстыми амбарными книгами, подсчитывая, сколько зерна учтено, сколько еще собрать можно. Губы его при этом шевелились, он старательно выводил пером цифры. Иногда звал Прошку Кнутова и отчитывал его, что недоглядел хозяйское добро.
- Я для чего тебя держу, пес эдакий? Ты у меня жалованье получаешь как министр, а толку с тебя как с козла молока.
- Ну что уж вы, батюшка, я ведь столько лет…
- Да уж столько лет доверяю, повезло тебе.
Лето прошло и осень была в разгаре, Петр Петрович стал лично проверять, как убирается пшеница, сколько в барские закрома уйдет. Но сам видел, меньше, чем в прежние годы, и от того злился, даже похудел.
Если выдастся какой день, то брал с собой Кнутова и вместе ехали на охоту, там его злость немного спадала. Он и сам не понимал, чего злится. То ли от того, что денег меньше стало, то ли из-за неурожая, то ли потому, что Марья объявилась. И хоть он ее не увидел, но воспоминания его жгли с новой силой.
Ближе к зиме Петр Петрович загнал себя работой, даже Николай заметил и все больше старался помочь отцу, готов был взять на себя часть обязанностей. Петр Петрович, видя, что сын приобщается к делу, в душе радовался. Но виду не показывал. У него уже в мыслях было женить Николая, а там внуки пойдут… но неожиданно для всех слег.
Случилось это от того, что простудился на охоте. Снег с дождем пошел, промок он, ноги промокли, и будучи всегда сильным, в этот раз подкосило его. Николай сразу предложил за доктором послать, хоть и не близко.
- Еще чего! Микстуры мне тут не хватало! – Возмутился хозяин и попросил принести «Ерофеича».
- Да куда вам, батюшка, в таком-то состоянии, - испугался Николай, - хотя бы настойки, а то сразу «Ерофеича».
- Вот и вылечит «Ерофеич», - заверил Петр Петрович, - помнится, и прежде так лечился.
Но напиток только усугубил его состояние и болезнь затянулась. Всегда крепкий, неподдающийся никаким простудам, в этот раз барин слег надолго.
Николай уже не стал его слушать и сам послал за доктором, поручив это дело слуге Никите. – Бери тарантас, да мчи за доктором, проси немедленно приехать, все труды будут оплачены.
Доктор приехал после обеда, неказистый, маленький, шустрый мужчина, пытался слушать барина, просил показать язык, а то вдруг наклонялся к его груди, вслушиваясь в тяжелое дыхание.
- Надобно пролечиться вам, я вот микстуру пропишу, а вы пейте их, пейте, батюшка, а то ведь запущено у вас.
Петр Петрович, не привыкший валяться в постели, морщился, но не возражал. А как только уехал доктор, то напрочь отказался от всяких микстур.
- Тошно мне их принимать, - признался он.
Николаю пришлось возиться с ним, как с маленьким. Однако с каждым днем Петру Петровичу становилось хуже.
- Батюшка, я за доктором, - известил Николай.
- Сядь, Николенька, - совершенно другим голосом попросил отец. Ласково попросил. Николай, разволновавшись, присел рядом.
- Когда матушка твоя померла, супруга моя Софья Андреевна, думал я, за двоих буду жить, тебя женю, а потом и внуков женить успею… не вышло.
Николай взял его за руку, испугавшись. – Батюшка, доктора надо, я сам, сам за доктором…
- Не надо, не поможет. Ты вот что, Николай, разыщи Марью, да кланяйся ей, скажи, грешен Петр Петрович, прощения просит…
- Батюшка, да за что же прощения…
- И еще помни: нельзя тебе жениться на ее дочке, сестрица она тебе… Анна значит. Это ведь в честь моей матушки, а стало быть в честь твоей бабушки Анны Петровны дочку так назвала… Софья Андреевна подсказала, вот так и назвали…. Виноват я перед Софьюшкой… и перед Марьей виноват.
Николай смотрел на бледного и похудевшего отца и не верил своим ушам. Он даже оглянулся, подумав, может кто другой за него говорит, но в комнате никого не было.
- Батюшка… - шепотом сказал Николай, оглушенный услышанным.
Петр Петрович прикрыл глаза, будто провалился в сон, потом вдруг открыл и застонал. – Зови отца Серафима, исповедаться желаю…
Николай и сам уже понял, что медлить нельзя, кинулся к дверям и закричал: - Прохор! Поезжай за отцом Серафимом!
Но приказчик не откликнулся, тогда Николай побежал через большую комнату, где стоял секретер, и увидел Прошку Кнутова. Тот стоял у секретера и рылся в бумагах, а найдя купюры, бесстыдно стал распихивать по карманам. – Пошел вон! – Закричал Николай, поняв, что Кнутов обкрадывает их в столь тяжелую минуту.
Жидкая борода Кнутова затряслась, руки задрожали, глаза стали безумными. – Обижал барин меня, обижал, не все жалованье платил, - и он потряс купюрами, потом сунул их за пазуху, - мое это, мое.
Молодой барин вырвал у него из рук деньги, швырнул их обратно в секретер и брезгливо схватил Прохора за шею. – Пошел вон! Как ты посмел в такую минуту….
- Так все одно барину помирать, - верещал Прохор.
Столкнув его с крыльца, Николай приказал убираться из имения без всякого расчета.
- Никита! – Закричал он, и верный слуга, такой же по возрасту, как и молодой барин, появился на глаза.
- Бери повозку, поезжай за отцом Серафимом, да побыстрей!
- Слушаюсь, барин! – Никита был расторопным малым, и понял, что худо дело.
Прошло всего с полчаса, а Николаю показалось, целая вечность. Отец Серафим, поглядывая на небо, откуда крупными хлопьями повалил снег, вошел и перекрестился перед иконой.
Потом он был рядом с больным и наклонялся все ниже, чтобы услышать каждое слово. Николай тем временем молился.
К вечеру барин Петр Петрович умер.
Известие потрясло всех дворовых, и по обычаю, стали плакать.
Николай сидел за огромным столом, казалось его растерзали дикие звери, так ему было плохо.
***
После того, как проводили барина, казалось, жизнь вошла в прежнее русло. Дворовые, будто забыли, что еще неделю назад оплакивали благодетеля, а нынче ходили, будто ничего не случилось. Николай Петрович приступил к ведению хозяйства, теперь все имение на нем. Прежнего приказчика Прохора Кнутова выгнал еще в тот день, когда застал его возле секретера, а вместо него поставить некого. Имеет виды на Никиту, но тот молод и мало опыта.
Забота об имении отвлекала его, и казалось, было легче. Он садился вечерами за стол и проверял все документа, тщательно изучая их. Как -то даже усмехнулся: - Да уж, это не романы читать.
Одним словом, молодой барин менялся на глазах, жизнь заставила.
Отца не вернуть, а вот последний разговор все чаще вспоминался, и начал сомневаться Николай, а сестра ли ему Аннушка. Может напраслину возвел отец на самого себя, лишь бы Николай не увлекся простолюдинкой.
А потом вспомнил просьбу, отец ведь сам просил найти Марью и прощения попросить. Если бы обманул, то зачем такой просьбой обременять… нет, видно, и в самом деле, ходит по белу свету его красавица-сестрица… - Найду, - сказал он тихо, закрыв толстую амбарную книгу с мелкими записями, - отцу слово дал, значит найду.
Четвертая глава здесь:
Татьяна Викторова