— Значит так, дорогие мои, срок вам — три дня на сборы. В субботу сюда заезжает Лариса с мужем. — Свекровь, Тамара Ильинична, даже не присела, стоя посреди нашей сияющей новой кухни в уличных ботинках.
Я замерла с полотенцем в руках. Вадим, мой муж, поперхнулся водой.
— Мам, ты шутишь? — его голос сел. — Какая Лариса? Мы ремонт закончили позавчера! Мы кредит на пять лет взяли!
— А я не просила вас хоромы устраивать, — Тамара Ильинична поправила прическу, глядя в своё отражение в глянцевой дверце шкафа. — Это была ваша инициатива. Жили — платили ремонтом. А теперь у Ларочки ситуация критическая. Зять работу потерял, им за съём платить нечем. Вы-то крепкие, пробивные, а Лариса — она неприспособленная, ей помочь надо. Всё, разговор окончен. Квартира моя, документы на мне. Чтобы к выходным духу вашего тут не было.
Она развернулась и вышла, хлопнув входной дверью так, что задребезжали хрустальные подвески на новой люстре.
Я опустилась на стул. Перед глазами плыли круги. Полгода жизни. Полтора миллиона рублей. Мы ели гречку и макароны, я не купила себе ни одной новой вещи за год, чтобы превратить эту «убитую» хрущевку в конфетку.
Квартира досталась Тамаре Ильиничне от её матери. Когда мы сюда зашли первый раз, здесь пахло старой ветошью и валерьянкой. Обои висели лохмотьями, а по полу было страшно ходить без обуви. Свекровь тогда пела соловьем: «Живите сколько хотите, это же ваше гнездышко будет, всё равно всё Вадику достанется».
И мы поверили. Вадим своими руками штробил стены под новую проводку. Я училась класть ламинат по роликам в интернете, потому что на мастеров денег уже не хватало. Мы каждый сантиметр здесь вылизали.
— Вадик, — тихо позвала я. — Что будем делать?
Муж сидел, уставившись в одну точку. Я впервые видела его таким. Не растерянным, нет. Его лицо окаменело.
— Она знала, — произнес он глухо. — Лариса с мужем ещё месяц назад работу потеряли. Мать ждала. Ждала, пока мы доделаем ванную и кухню.
— Мы не можем просто так уйти и оставить им всё, — во мне поднималась холодная, расчетливая ярость. — Это мои деньги. Это мой кредит.
— Не оставим, — Вадим встал. — Собирайся. Поедем в строительный магазин за мешками. И звони грузчикам.
Операция «Демонтаж» началась утром. Мы не истерили, не били посуду. Мы работали как слаженная бригада роботов.
— Плитку в ванной не снять, она намертво приклеена, — оценил Вадим. — Сбивать — только шум и грязь.
— Оставь плитку, — скомандовала я. — Снимай всё навесное.
Мы скрутили всё. Дорогие смесители, тропический душ, полотенцесушитель. На их место Вадим вкрутил ржавые заглушки, которые нашел в кладовке. Унитаз с инсталляцией демонтировали аккуратно — он стоил тридцать тысяч. Вместо него поставили старый, с трещиной, который стоял на балконе и использовался как подставка под ведра во время ремонта.
Ламинат разбирали ряд за рядов. Это был хороший, дорогой ламинат 33-го класса, замковый. Он легко укладывался в стопки. Под ним открылась серая, пыльная бетонная стяжка.
Кухонный гарнитур, гордость моя, был модульным. Мы разобрали шкафы, сняли столешницу. Встроенную технику упаковали в заводские коробки — я, как чувствувала, не выкинула их, хранила на антресолях.
— Обои? — спросил Вадим, глядя на стены в гостиной. Там была дорогая итальянская шелкография.
— Их не спасти, — ответила я. — Но и оставлять нельзя. Это подарок. А я подарков делать не хочу.
Я взяла шпатель, подцепила край полотна и с силой потянула. Обои отходили плохо, рвались. Мы просто сдирали их, оставляя стены рябыми, в пятнах клея и остатках бумаги.
Мы выкрутили все розетки и выключатели, оставив торчащие усики проводов. Сняли люстры, оставив под потолком одинокие патроны на проводках («лампочки Ильича», как сказал Вадим). Сняли межкомнатные двери вместе с коробками — они были стандартные, пригодятся на даче у моих родителей.
К вечеру пятницы квартира выглядела хуже, чем до ремонта. Раньше это было просто старое жилье. Теперь это была бетонная пещера. Гулкая, серая, страшная.
Мы вывезли вещи на арендованный склад. Ключи Вадим молча кинул в почтовый ящик.
Звонок раздался в субботу в обед. Тамара Ильинична не говорила — она издавала звуки на ультразвуке.
— Вы что наделали?! Бандиты! Вандалы! Я вас в тюрьму упеку! Я уже участкового вызвала! Лариса в обмороке!
Через два часа мы сидели в кабинете участкового. Молодой лейтенант устало перебирал бумаги. Тамара Ильинична тыкала пальцем в фотографии разгромленной квартиры на экране телефона.
— Посмотрите! Они всё уничтожили! Там евроремонт был!
— Чей ремонт? — спокойно спросил Вадим.
— Мой! Квартира моя!
— А чеки чьи? — я выложила на стол толстую папку. — Вот договор на кухню. Моя фамилия. Вот чек на ламинат. Карта Вадима. Вот чек на двери, на сантехнику, на каждый рулон обоев.
Лейтенант взял папку, полистал. Присвистнул, увидев итоговые суммы.
— Гражданка, — обратился он к свекрови. — Тут нет состава преступления. Люди забрали своё имущество.
— Они стены ободрали!
— Обои тоже в чеке есть, — я ткнула пальцем в строчку. — Пять тысяч рублей рулон. Мы их забрали. В виде мусора, но забрали. Имеем право утилизировать свою собственность.
— Вы... — Тамара Ильинична хватала ртом воздух. — Я на вас в суд подам! Вы Ларочку без жилья оставили! Как она в голом бетоне жить будет?!
— Как хочет, — Вадим встал. Он выглядел абсолютно спокойным, и это пугало его мать больше всего. — Пойдем, Наташа.
Мы вышли на крыльцо отделения. На улице моросил мелкий дождь, но мне было легко.
— Стоять! — Свекровь выбежала следом. — Думаете, победили? Я вам жизни не дам! Родственникам всем расскажу, какие вы сволочи! Ни копейки наследства не увидите!
Вадим остановился. Медленно повернулся к матери. Полез во внутренний карман куртки и достал сложенный вчетверо лист бумаги.
— Насчет наследства, мам. Ты кое-что забыла. Помнишь, когда приватизировали квартиру в девяносто пятом? Мне было десять лет. Меня нельзя было исключить из приватизации.
— И что? — насторожилась она. — Ты же отказался потом, мы бумаги писали...
— Мы писали бумаги на продажу дачи, мам. А от доли в квартире я никогда не отказывался. Я просто не оформлял свидетельство на руки, чтобы тебя не расстраивать. Но вчера я заехал в МФЦ и заказал выписку.
Он протянул ей бумагу.
— У меня одна третья доли в этой квартире. Законная.
Тамара Ильинична выхватила лист, пробежала глазами. Руки у неё затряслись.
— И что? Жить сюда придешь? Не пущу!
— Нет, — улыбнулся Вадим, и улыбка эта была злой. — Жить я там не буду. И ремонт делать не буду. Я сегодня утром был у нотариуса. Это — уведомление. Я продаю свою долю.
— Кому?.. — прошептала она. — Кто купит долю в разрушенной квартире?
— О, желающих много. Есть такие агентства, они скупают микро-доли под прописку. Обычно туда заселяют бригады рабочих из ближнего зарубежья. Человек пять-шесть. Им ремонт не важен, им матрас кинуть надо. У тебя есть месяц на преимущественное право выкупа. Готовь два миллиона, мама. Или встречай новых соседей. Ларисе с мужем будет весело.
Это был блеф, долю я продавать и не собирался. Мы просто оставили её стоять под дождем с мокрой бумажкой в руке.
Мы шли к остановке, держась за руки. У нас были долги, съёмная однушка на окраине и куча мебели. Но мы точно знали: теперь всё будет по-другому. Потому что мы только что купили себе самое дорогое, что может быть в жизни — свободу.