Звонок в дверь раздался в тот момент, когда Аня только сняла туфли. Ноги гудели после десяти часов на ногах. Смена в больнице выдалась тяжёлой — три операции, истерика родственников, выговор от заведующего за чужую ошибку.
Она хотела одного: тишины и душа.
Звонок повторился. Настойчивый, требовательный. Аня знала эту манеру звонить — длинно, с паузой, потом ещё длиннее.
Свекровь.
Аня закрыла глаза на секунду, выдохнула. Открыла дверь.
— Ну наконец-то! — Валентина Егоровна вплыла в прихожую, не дожидаясь приглашения. — Я уже десять минут стою. Что ты там делала?
— Работала. Только пришла.
— Работала она. В моё время медсёстры за копейки горбатились, а сейчас вы все такие занятые.
Аня не стала уточнять, что она не медсестра, а хирург. За семь лет брака свекровь так и не запомнила.
Валентина Егоровна прошла в комнату, села в кресло. Аня осталась стоять у двери.
— Чаю не предложишь?
— Валентина Егоровна, я очень устала. Что-то срочное?
Свекровь поджала губы. Эту мину Аня тоже знала — «неблагодарная невестка не уважает старших».
— Срочное, срочное. Садись.
Аня села на край дивана. В руках она всё ещё держала ключи — машинально, забыв положить.
— Мы тут с Витей посоветовались, — начала свекровь.
Витя — муж Ани. Который сейчас был в командировке и, судя по всему, ничего не знал о визите матери.
— И решили, что твою вторую квартиру нужно переписать на Лёшеньку.
Аня моргнула.
— Что?
— Квартиру. Ту, что тебе от бабки досталась. Лёшенька женится в следующем году, а жить им с Кристиной негде. Вот мы и подумали — зачем тебе две квартиры? Одна пустует, а молодым негде голову приклонить.
Аня смотрела на свекровь и пыталась понять, не галлюцинация ли это от усталости. Может, она заснула в метро и ей снится?
— Валентина Егоровна, — сказала она медленно, — это квартира моей бабушки. Она оставила её мне. Мне лично.
— Ну и что? Ты же теперь часть нашей семьи. А в семье всё общее.
— Нет.
Свекровь вздёрнула брови.
— Что — нет?
— Нет, я не отдам квартиру Лёше. И не перепишу. И вообще — это не обсуждается.
Валентина Егоровна откинулась в кресле, скрестила руки.
— Вот значит как. А Витя знает, какая ты жадная?
— Витя знает, что эта квартира — моя. И он никогда не просил её отдать.
— Потому что он слишком мягкий! Воспитала на свою голову. А ты пользуешься.
Аня сжала ключи в кулаке. Металл впился в ладонь.
— Я пользуюсь? Чем именно?
— Всем! Живёшь в хорошей квартире, муж работает, обеспечивает. А ты даже ребёнка родить не можешь — или не хочешь?
Вот оно. Аня ждала, когда свекровь перейдёт к этому. Каждый визит — одно и то же.
— Валентина Егоровна, мы с Витей сами решаем, когда заводить детей.
— Вам обоим за тридцать! Сколько ещё решать? Пока я правнуков не дождусь?
— Может, и не дождётесь.
Свекровь побагровела.
— Что ты сказала?
— То, что слышали. Это наше с Витей дело. Не ваше.
— Я мать! Я имею право знать!
— Нет. Не имеете.
Аня встала. Ключи по-прежнему были в руке — она только сейчас это заметила. Положила их на тумбочку. Медленно, аккуратно.
— Валентина Егоровна, я вас выслушала. Ответ — нет. Квартиру я не отдам. Лёша — взрослый мужчина, пусть сам зарабатывает на жильё.
— Да как ты смеешь! — Свекровь вскочила. — Я тебя в семью приняла, а ты так со мной разговариваешь?
— Вы меня не принимали. Вы терпели. Семь лет терпели и при каждом удобном случае напоминали, что я недостаточно хороша для вашего сына.
— Потому что это правда!
Аня кивнула. Спокойно, почти равнодушно.
— Возможно. Но это ничего не меняет. Квартира моя. И я сама решу, что с ней делать.
Свекровь шагнула к ней.
— Ты пожалеешь. Я поговорю с Витей. Он тебе объяснит.
— Поговорите. Он вам то же самое скажет.
— Не скажет! Он мой сын!
— Он мой муж. И он на моей стороне.
Аня сама не знала, правда ли это. Витя всегда избегал конфликтов с матерью, отмалчивался, переводил тему. Но сейчас это было неважно. Важно было другое — она больше не собиралась терпеть.
— Уходите, — сказала Аня, открывая дверь. — Мне нужно отдохнуть.
— Ты меня выгоняешь?!
— Я прошу вас уйти. Вежливо.
Свекровь стояла посреди комнаты, красная, с трясущимися губами. Потом подхватила сумку и пошла к двери.
— Это тебе так не сойдёт, — прошипела она, проходя мимо. — Я всё расскажу Вите. И родственникам. Все узнают, какая ты на самом деле.
— Рассказывайте.
Дверь захлопнулась. Аня прислонилась к стене, закрыла глаза.
Тишина. Наконец-то тишина.
Телефон зазвонил через полчаса. Витя.
— Ань, что случилось? Мать звонит, рыдает, говорит, ты её выгнала.
— Не выгнала. Попросила уйти.
— Она говорит, ты её оскорбила.
— Нет. Я просто отказала.
Пауза.
— В чём отказала?
— Она хотела, чтобы я переписала бабушкину квартиру на Лёшу.
Долгое молчание. Потом Витя сказал:
— Она что, серьёзно?
— Абсолютно.
— И ты отказала?
— А ты бы хотел, чтобы я согласилась?
— Нет, конечно! Это твоя квартира. Лёшка пусть сам разбирается.
Аня выдохнула. Значит, всё-таки на её стороне.
— Она сказала, что вы вместе это решили.
— Что?! Я вообще не в курсе был! Она мне ничего не говорила!
— Теперь знаешь.
Витя помолчал.
— Ань, прости. Я поговорю с ней.
— Поговори. Но я больше не буду терпеть.
— Что ты имеешь в виду?
— Семь лет, Вить. Семь лет я улыбалась, когда она меня унижала. Молчала, когда она лезла в нашу жизнь. Делала вид, что всё нормально. Больше не буду.
— Я понимаю.
— Понимаешь?
— Да. Я давно должен был её остановить. Просто… ты же знаешь, какая она.
— Знаю. Поэтому и говорю — либо ты с ней разберёшься, либо я буду разбираться сама. Но по-своему.
— Я поговорю. Обещаю.
После разговора Аня долго сидела на кухне. Смотрела в окно на вечерний двор, на детскую площадку, где уже никого не было.
На столе лежали ключи. Те самые, которые она сжимала в кулаке, пока свекровь требовала отдать квартиру. Ключи от бабушкиной однушки.
Аня взяла их, повертела в руках.
Бабушка умерла четыре года назад. Тихо, во сне, в восемьдесят семь лет. Квартиру оставила единственной внучке — Ане. Маленькую однушку на окраине, с видом на парк и старой мебелью, которую Аня так и не решилась выбросить.
Свекровь тогда тоже была недовольна. «Почему не продала? Деньги бы пригодились. На ремонт, на мебель новую». Аня отмалчивалась. Не могла объяснить, что эта квартира — последнее, что осталось от бабушки. От её запаха, её голоса, её вечерних разговоров за вареньем.
Теперь эту квартиру хотели отдать Лёше. Тридцатилетнему оболтусу, который за всю жизнь не заработал ни копейки сам. Который жил с родителями, ездил на машине отца и искренне считал, что мир ему что-то должен.
Аня положила ключи обратно на стол.
Нет. Не отдаст. Никому и никогда.
Витя вернулся из командировки через три дня. Сразу с порога обнял, поцеловал.
— Я поговорил с матерью.
— И как?
— Орала. Потом плакала. Потом снова орала. Сказала, что я предатель и выбрал жену вместо родной матери.
— А ты что?
Витя посмотрел ей в глаза.
— Сказал, что да. Выбрал жену. Потому что ты — моя семья. А она — родственница, которая должна уважать наши границы.
Аня молчала.
— Она не звонила тебе? — спросил Витя.
— Нет. Тишина.
— И не позвонит. Я сказал, что если она ещё раз попытается давить на тебя — я вообще перестану с ней общаться.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Аня обняла его. Крепко, как давно не обнимала.
— Спасибо.
— За что? Я должен был это сделать давно.
— За то, что сделал сейчас. Этого достаточно.
Вечером Аня поехала в бабушкину квартиру. Открыла дверь, вошла.
Всё было как прежде — старый комод у стены, вязаные салфетки на столе, герань на подоконнике. Аня села в кресло у окна — бабушка любила здесь читать по вечерам.
Тихо. Спокойно. Никто не требует, не давит, не указывает.
Она достала телефон, открыла контакты. Нашла номер свекрови. Долго смотрела на него.
Потом нажала «заблокировать».
Телефон пискнул. Готово.
Аня откинулась в кресле и улыбнулась.
Однушка пахла старыми книгами и чуть-чуть пылью. За окном темнело — декабрьский вечер наступал рано. В парке напротив зажглись фонари.
Аня сидела в тишине и думала о том, что границы — это не жестокость. Это необходимость. Право говорить «нет» тем, кто считает, что может распоряжаться твоей жизнью.
Семь лет она это право не использовала. Боялась обидеть, испортить отношения, стать «плохой невесткой».
Теперь — не боялась.
Телефон зазвонил. Витя.
— Ты где?
— У бабушки. В квартире.
— Приехать?
— Да. Приезжай.
Она положила трубку и пошла на кухню. Поставила чайник — старый, эмалированный, со сколом на носике.
Бабушка всегда говорила: «Анечка, не давай себя в обиду. Ты одна такая на свете».
Аня тогда кивала и не понимала.
Теперь — поняла.
Когда Витя приехал, они сидели на кухне и пили чай из бабушкиных чашек — тонких, с золотой каёмкой. За окном шёл снег. В квартире было тепло и тихо.
— Ань, — сказал Витя, — давай сюда иногда приезжать. Вдвоём.
— Давай.
— И ничего не меняй тут. Пусть всё останется как было.
Аня кивнула.
Квартира была маленькой, старой, с обоями в цветочек и скрипучим паркетом. Но она была её. По-настоящему её.
И никто — ни свекровь, ни Лёша, ни кто-либо ещё — не имел на неё права.
Это была не жадность. Это была справедливость.
И ещё — свобода.
Свобода самой решать, что делать со своей жизнью и своим наследством.
Аня отпила чай, посмотрела на мужа.
— Вить, спасибо, что ты рядом.
— Я всегда буду рядом.
— Знаю. Теперь знаю точно.
За окном падал снег, укрывая город белым. Впереди был целый вечер — тихий, спокойный, без звонков и требований.
Впервые за семь лет Аня чувствовала себя дома.
Не в их общей квартире с Витей.
А здесь — среди старых вещей, в кресле у окна, с ключами в кармане.
Ключами, которые она никому не отдаст.
Потому что некоторые вещи — не продаются и не дарятся.
Они просто твои.
Если понравилось — поставьте лайк и подпишитесь на канал. Впереди ещё много историй.