— Куда ты собралась? — голос Максима прозвучал так буднично, словно он спрашивал, какой купить хлеб в магазине.
Я застыла у двери с сумкой в руках. Он сидел на диване, небрежно развалившись, листал что-то в планшете. Даже не поднял глаза.
— На встречу с юристом, — ответила я ровно. — Говорила же вчера.
— А, ну да. — Максим наконец-то взглянул на меня, и в его взгляде промелькнуло что-то такое, от чего захотелось развернуться и уйти побыстрее. — Только не задерживайся. Мама придет к обеду, надо что-нибудь приготовить.
Мама. Екатерина Львовна. Моя свекровь, которая за восемь лет нашего брака так и не научилась здороваться со мной первой. Зато прекрасно освоила искусство критиковать всё: от моей стрижки до того, как я складываю полотенца в шкафу.
— Максим, я вернусь только вечером. У меня встреча, потом нужно заехать в офис, подписать документы.
Он отложил планшет. Медленно. Демонстративно.
— Какие документы?
— По продаже доли в компании. Я же рассказывала.
Пауза затянулась. Максим смотрел на меня так, будто я говорила на китайском языке.
— Послушай, Настя, твои игры в бизнес-леди — это, конечно, мило, — он усмехнулся, и этот звук заставил меня сжать ручку сумки крепче. — Но семья важнее. Мама специально выкроила время, чтобы приехать. Ты не могла бы перенести свои дела?
Я не ответила. Просто развернулась и вышла. За спиной хлопнула дверь — громче, чем планировала.
В лифте достала телефон. Сообщение от Константина, моего партнера по бизнесу: «Покупатели готовы закрыть сделку сегодня. Двенадцать миллионов на счет сразу после подписания. Подтверди время».
Двенадцать миллионов. За мою долю в IT-компании, которую мы с Костей основали шесть лет назад. Тогда я вложила в стартап последние накопления — триста тысяч рублей, которые скопила ещё до свадьбы. Максим тогда только посмеялся: «Ну давай, развлекайся. Всё равно прогоришь».
Не прогорели. Наоборот. Три года назад компания вышла на стабильную прибыль. Я работала по ночам, когда Максим спал, выстраивала процессы, искала клиентов. А он продолжал считать это хобби.
Встреча с юристом прошла быстрее, чем я думала. Документы в порядке, сделка чистая. Константин уже нашел нового партнера, готового выкупить мою долю. Двенадцать миллионов — это был честный расчет. Можно было торговаться, выбить больше, но мне хотелось просто закрыть этот этап и двигаться дальше.
— Настя, ты уверена? — Костя смотрел на меня серьезно. — Компания растет. Через год твоя доля может стоить двадцать.
— Уверена, — я улыбнулась. — Мне нужны деньги сейчас. Живые деньги, понимаешь?
Он кивнул. Не стал расспрашивать. Мы работали вместе достаточно долго, чтобы он понимал: если я приняла решение, значит, на то есть причины.
В офисе банка я подписала последний документ в три часа дня. Консультант улыбнулась мне профессионально-вежливо:
— Средства поступят на ваш счет в течение часа. Вам открыть депозит? Сейчас очень выгодные условия.
— Нет, спасибо. Пока просто оставлю на счете.
Когда вышла на улицу, ощущение было странное. Будто я сбросила тяжелый рюкзак, который тащила на себе годами. Компания была моей гордостью, моим детищем. Но она же стала и якорем, привязывающим меня к жизни, которая давно перестала быть моей.
Телефон завибрировал. СМС от банка: «Зачисление: 12 000 000,00 руб.»
Двенадцать миллионов на моем личном счете. Счете, о котором Максим даже не знал. Потому что когда я его открывала три года назад, он сказал: «Зачем тебе отдельная карта? У нас общий бюджет». Общий бюджет, которым распоряжался он. Который его мама проверяла каждый месяц, потому что «молодая семья должна учиться экономить».
Я села в кофейню напротив банка. Заказала капучино и круассан. Просто сидела, смотрела в окно на зимний город, на людей, спешащих по своим делам. И впервые за много лет чувствовала, что могу дышать полной грудью.
Домой вернулась в восемь вечера. В прихожей услышала голоса из гостиной — Максим и Екатерина Львовна.
— ...я же говорила, что она неподходящая партия, — свекровь не стеснялась в выражениях. — Нет у нее ни воспитания, ни понимания, что значит быть женой. Только свои интересы.
— Мам, ну хватит уже, — Максим звучал устало.
Я сняла пальто, повесила на вешалку. Вошла в гостиную. Екатерина Львовна сидела в моем любимом кресле, пила чай из моего любимого сервиза. Максим устроился рядом, смотрел в телевизор.
— Добрый вечер, — сказала я.
Свекровь окинула меня взглядом, в котором читалось всё что угодно, но только не радость от встречи.
— Наконец-то. Максим говорил, ты вернешься к обеду.
— Я говорила, что вернусь вечером.
— Ужин хотя бы приготовила?
Я посмотрела на Максима. Он отвел взгляд.
— Нет, — ответила я спокойно. — Я была занята.
— Вот видишь, Максим, — Екатерина Львовна вздохнула театрально. — О семье совсем не думает. Только о себе.
Раньше я бы начала оправдываться. Объяснять. Извиняться. Бежала бы на кухню готовить ужин, чтобы сгладить неловкость. Но сегодня что-то изменилось.
— Екатерина Львовна, Максим взрослый мужчина. Вполне способен приготовить ужин. Или заказать доставку.
Тишина повисла такая, что слышно было, как тикают настенные часы.
— Что?! — свекровь поставила чашку на блюдце с громким стуком.
— Я устала, — сказала я просто. — Иду отдыхать.
И пошла в спальню, не дожидаясь реакции.
За дверью началось. Голос Екатерины Львовны то взлетал до визгливых нот, то опускался до зловещего шипения. Максим что-то бормотал в ответ, но разобрать слова было невозможно. Я легла на кровать, закрыла глаза. Странно, но скандал за стеной не вызывал ни тревоги, ни желания выбежать и всё уладить. Только усталость. Такую глубокую, что казалось, я не спала неделю.
Максим ворвался в спальню через полчаса. Лицо красное, взгляд жесткий.
— Ты совсем от рук отбилась? — он остановился посреди комнаты, скрестив руки на груди. — Мама в слезах из-за тебя.
Я приподнялась на локте.
— Максим, твоей маме шестьдесят два года. Она взрослый человек. Если мои слова её так ранили, пусть скажет об этом мне. Напрямую.
— О чем ты говоришь? Она наша мама!
— Твоя мама, — поправила я. — И между прочим, я не обязана отчитываться ей за каждый свой шаг.
Он смотрел на меня так, словно видел впервые.
— Что с тобой происходит? Раньше ты была другой.
— Раньше, — я встала с кровати, — я думала, что должна соответствовать вашим ожиданиям. Твоим, её. Должна готовить, убирать, улыбаться и благодарить за то, что меня вообще взяли в вашу семью.
— Настя...
— Я устала, Макс. Устала быть удобной.
Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Развернулся и вышел, хлопнув дверью.
Я осталась стоять посреди спальни. Руки дрожали, сердце колотилось, но внутри была какая-то ясность. Будто туман, окутывавший меня годами, наконец начал рассеиваться.
Утром проснулась от звука шагов на кухне. Максим делал кофе — судя по грохоту, весьма недовольно. Я надела халат, вышла. Он стоял спиной ко мне, разливал кофе в две чашки.
— Слушай, — начал он, не оборачиваясь. — Давай забудем вчерашнее. Мама уже уехала, она расстроена, но я её успокоил. Сказал, что у тебя был тяжелый день.
— Максим, повернись.
Он обернулся, протянул мне чашку. Я не взяла.
— Я хочу развестись.
Кофе плеснулся на пол. Чашка выскользнула из его пальцев, но не разбилась, только покатилась к плите.
— Что?
— Я хочу развода, — повторила я спокойнее, чем ожидала от себя. — Нам нужно поговорить. Серьезно поговорить.
Максим стоял, словно его оглушили ударом по голове. Потом медленно опустился на стул.
— Ты... шутишь?
— Нет.
— Из-за вчерашнего? Из-за мамы? Настя, я понимаю, она бывает резкой, но...
— Не из-за вчерашнего, — я села напротив. — Из-за всего. Из-за восьми лет, когда я переставала быть собой. Из-за того, что ты ни разу не спросил, чего хочу я. Из-за того, что моё мнение в этом доме никогда ничего не значило.
Он молчал. Смотрел на меня так, будто пытался найти подвох.
— У тебя кто-то есть? — вдруг спросил он.
Я рассмеялась. Устало, но искренне.
— Нет, Макс. Никого нет. Есть только я. И я наконец поняла, что этого достаточно.
Он схватился за телефон.
— Мне нужно позвонить маме. Она должна знать...
— Зачем? — перебила я. — Это наш разговор. Наша жизнь.
— Она расстроится.
— А ты? Ты расстроен?
Максим замер с телефоном в руке. Открыл рот. Закрыл. И я увидела в его глазах то, что подозревала давно — он растерян не потому, что теряет меня. Он растерян, потому что не знает, как правильно отреагировать. Как надо.
— Я... не понимаю, откуда это взялось, — выдавил он наконец.
— Потому что ты не смотрел. Не видел.
Телефон в его руке ожил. Звонок. Конечно же, Екатерина Львовна. Максим поднял взгляд на меня, потом на экран. Нажал "ответить".
— Мам, да, я знаю... нет, она... мама, мы сейчас разговариваем... да, понимаю...
Я встала и вышла из кухни. Слушать этот разговор не было сил. В спальне открыла шкаф, достала чемодан. Начала складывать вещи. Не все, только самое необходимое. Остальное можно забрать потом.
Максим появился в дверях минут через десять.
— Мама сказала, что ты просто устала. Что тебе нужен отдых. Она предложила оплатить нам путевку в санаторий. В Карловы Вары. Помнишь, ты хотела туда?
Я продолжала укладывать вещи.
— Настя, ты слышишь? Две недели, только мы вдвоем, без работы, без стресса...
— Макс, остановись.
Он замолчал. Смотрел, как я складываю в чемодан свитера, джинсы, косметичку.
— Ты... правда уходишь? Прямо сейчас?
— Да.
— Куда?
— Сниму квартиру. Пока сниму.
— У тебя же нет денег, — сказал он, и в голосе впервые появилось что-то похожее на беспокойство. — На карте всего тридцать тысяч, я вчера проверял.
Я застегнула чемодан. Выпрямилась.
— У меня есть деньги, Максим.
— Какие деньги? Откуда?
— Я продала свою долю в компании. Вчера. За двенадцать миллионов.
Тишина. Долгая. Он стоял, и я видела, как в его глазах меняются эмоции: непонимание, удивление, шок, и наконец — что-то очень похожее на жадность.
— Двенадцать... миллионов? — переспросил он медленно. — Рублей?
— Рублей.
— И ты... когда собиралась мне сказать?
Я взяла чемодан.
— Никогда не собиралась. Это мои деньги, Макс. Моя компания. Мой труд.
— Но мы же семья! — голос его взлетел вверх. — Общее имущество!
— Компанию я основала до брака. На свои деньги. Юристы всё проверили. К тебе эти деньги никакого отношения не имеют.
Я прошла мимо него к выходу. В прихожей надела пальто, обулась. Максим выскочил следом.
— Подожди, давай поговорим нормально! Настя, не надо спешить с решениями!
Взяла чемодан. Рука легла на ручку двери.
— Восемь лет я ждала, когда ты захочешь поговорить нормально. Больше ждать не буду.
Дверь за мной закрылась тихо.
Я вызвала такси прямо у подъезда. Водитель помог загрузить чемодан в багажник, и я уже открывала дверь, когда услышала крик сверху.
— Настя! Настенька, стой!
Подняла голову. На балконе четвертого этажа стояла Екатерина Львовна, замотанная в мой — теперь уже бывший мой — пуховый платок. Размахивала руками, словно пыталась остановить поезд.
— Подожди, я сейчас спущусь! Не уезжай!
Я села в машину.
— Давайте подождем пару минут, — попросил водитель участливо. — Может, правда что-то важное?
— Нет, — ответила я. — Поехали, пожалуйста.
Но не успели мы тронуться, как к машине подбежала свекровь. Лицо красное, платок съехал набок, она колотила в окно.
— Настя! Открой! Ну открой же!
Я опустила стекло на несколько сантиметров.
— Екатерина Львовна, отойдите от машины.
— Доченька, — она внезапно перешла на слезливый тон, которого я от неё никогда не слышала. — Не надо так. Давай зайдем, всё обсудим. Я чай поставлю, поговорим по-хорошему.
— Нам не о чем говорить.
— Как не о чем? — слезы текли по её лицу, размазывая тушь. Зрелище было жалкое. — Ты же моя невестка! Восемь лет вместе! Я... я неправильно себя вела, понимаю. Но давай начнем с чистого листа!
Водитель смотрел на меня в зеркало заднего вида с немым вопросом. Я покачала головой.
— Екатерина Львовна, вы восемь лет говорили мне, что я недостаточно хороша для вашего сына. Что я неправильно готовлю, неправильно одеваюсь, неправильно живу. И знаете что? Вы были правы. Я действительно была недостаточно хороша. Но не для Максима. Для себя самой.
— Настенька, милая, — она всхлипнула, вцепившись в дверь машины. — Я просто хотела, чтобы у вас всё было хорошо! Я переживала!
— Вы переживали за своего сына. Не за нас. За него.
В этот момент из подъезда выбежал Максим. Без куртки, в домашних тапочках. Он увидел мать у машины и рванул к нам.
— Настя, постой! — он оттеснил Екатерину Львовну, схватился за ручку двери. — Не уезжай. Пожалуйста.
Я посмотрела на него через стекло. Его лицо было бледным, в глазах читалась паника.
— Макс, отпусти дверь.
— Нет! Я не могу тебя отпустить! Мы должны поговорить!
— Мы уже поговорили.
— Про деньги? — он облизнул губы. — Слушай, я понимаю, ты заработала их сама. Молодец, правда. Я горжусь тобой. Мы можем... можем их вложить. Купим квартиру побольше. Или дом. Ты же всегда хотела дом с садом!
Я почувствовала, как что-то внутри окончательно оборвалось. Даже сейчас, даже в этот момент, он говорил о деньгах. Не о нас. Не о том, что теряет меня. О деньгах.
— Максим, — сказала я очень спокойно. — Отойди от машины. Последний раз прошу по-хорошему.
— Настя, я люблю тебя! — выпалил он, и эти слова прозвучали так фальшиво, что захотелось рассмеяться.
Когда в последний раз он говорил мне это? Год назад? Два? На автомате, перед сном, не поднимая глаз от телефона?
— Отпусти.
Он не отпускал. Стоял, вцепившись в ручку, и я видела в его глазах отчаяние. Но это было отчаяние человека, который теряет не любимого, а что-то ценное. Собственность.
— Максим! — Екатерина Львовна схватила сына за плечо. — На колени! Вставай на колени, проси прощения!
Он посмотрел на мать, потом на меня. И вдруг правда опустился на колени. Прямо там, на мокром асфальте, в домашних тапочках. Сложил руки молитвенно.
— Настя, умоляю. Не уходи. Я изменюсь. Мы всё наладим. Я буду другим, обещаю!
Люди у подъезда остановились, глазея на нас. Кто-то доставал телефон — снимать, конечно. Водитель такси откашлялся.
— Девушка, может, всё-таки поговорите? А то мужик совсем...
Я подняла стекло. Полностью.
— Поехали.
— Настя! — Максим вскочил на ноги, забарабанил в окно. — Настя, не делай так! Пожалуйста!
Екатерина Львовна повисла у него на руке, всхлипывая и причитая что-то невнятное. Машина тронулась. Максим бежал следом несколько метров, но быстро отстал.
В зеркале заднего вида я видела, как он стоит посреди двора, а его мать что-то говорит ему, размахивая руками. Потом они скрылись за поворотом.
— Тяжело вам, наверное, — сказал водитель сочувственно.
— Знаете что? — я откинулась на сиденье, и вдруг почувствовала, как по лицу катятся слезы. Но это были не слезы горя. Облегчения. — Мне впервые за много лет легко.
Он кивнул, ничего не ответив. Деликатный попался.
Телефон начал разрываться от звонков и сообщений, когда мы выехали на проспект. Максим. Екатерина Львовна. Снова Максим. Я отключила звук.
Одно сообщение было от Кости: "Как дела? Всё прошло гладко?"
Я набрала ответ: "Да. Всё отлично. Спасибо тебе за всё."
Через секунду пришел ответ: "Ты главное держись. И если что — я всегда на связи."
Я улыбнулась. Хороший человек Костя. Всегда был на моей стороне.
Отель, в который я попросила отвезти водителя, оказался небольшим, но уютным. В центре города, рядом с парком. Я сняла номер на неделю — время, чтобы найти нормальную квартиру и разобраться с документами.
Когда дверь номера закрылась за мной, я села на кровать и огляделась. Чисто. Тихо. Никого, кто скажет мне, что я делаю неправильно. Никого, кто будет критиковать каждое моё слово.
Телефон снова завибрировал. Максим. Тридцать седьмой звонок. Я заблокировала его номер. Потом заблокировала номер Екатерины Львовны.
Завтра позвоню юристу, начну оформлять развод. Послезавтра встречусь с риелтором. Жизнь продолжается.
Я подошла к окну. Внизу горели огни города, люди спешили по своим делам. Где-то там был Максим, который наконец понял, что потерял. Где-то там была Екатерина Львовна, которая узнала, что её невестка не так проста, как казалось.
А я стояла у окна с гордо поднятой головой и впервые за восемь лет знала точно: я свободна.