Дед достал ручку из верхнего ящика стола. Золотой корпус с гравировкой – инициалы прадеда, Г.С. Я видела эту ручку сотни раз с самого детства.
– Вот, Полинка, – сказал он. – Смотри. Я переписываю завещание. Тебе – всё. Дом, участок, счета. Ты заслужила.
Он расписался внизу листа – размашисто, с длинным хвостом у последней буквы. Тёмно-синие чернила блестели на бумаге.
Это было в конце августа. За месяц до его смерти.
А в октябре нотариус зачитал совсем другой документ. Я сидела в его кабинете, слушала – и не узнавала ни одного слова.
«Всё имущество завещаю супруге Лилии Андреевне Савельевой».
Лилии. Его третьей жене. Женщине, которая появилась в нашей жизни пять лет назад – сначала как сиделка после дедова инсульта, потом как невеста, потом как хозяйка дома.
Мне было двадцать семь, когда это началось. Я сама ухаживала за дедом первые месяцы. Потом он настоял на сиделке – сказал, что не хочет меня привязывать. Через полгода женился на ней. Мне пришлось съехать.
Но я продолжала приезжать. Каждую неделю, все пять лет. Готовила ему борщ, как он любил. Читала вслух, когда у него болели глаза. Слушала его истории про войну, про прадеда, про ту самую ручку с золотым пером.
«Эта ручка – память поколений», – говорил он.
И вот теперь – ничего. Всё Лилии.
Я выходила из нотариальной конторы на ватных ногах. Лилия догнала меня у лифта.
– Полина, не обижайся. Гриша так решил. Он же подписал.
Я посмотрела на неё. Загорелая кожа, ровный тон – солярий или отдых. Короткие шаги на высоких каблуках. Она была на два года старше меня, но выглядела моложе.
– Он подписал другое, – сказала я.
– Что? – Лилия чуть прищурилась.
– Ничего.
Я не стала спорить. Не тогда. Я юрист. Я знала: без доказательств любые слова – пустой звук. И ещё я знала другое. На оспаривание завещания по закону даётся шесть месяцев с момента, когда наследник узнал о нарушении своих прав. Дед умер в сентябре, завещание огласили в октябре. Значит, у меня время до апреля. Нужно торопиться.
***
В начале ноября я сидела в кабинете Вадима Тарасова. Первый этаж жилого дома, вход со двора, табличка на двери: «В.А. Тарасов. Экспертиза документов». Его мне рекомендовал коллега – сказал, что лучшего специалиста по подделкам не найти.
Тарасов был около сорока пяти. Говорил медленно, с лёгкой хрипотцой, будто взвешивал каждое слово. Пиджак застёгнут на одну пуговицу, рукава чуть подвёрнуты.
Я положила перед ним копию завещания.
– Это подделка, – сказала я. – Я видела, как дед подписывал настоящее. За месяц до смерти. При мне.
Тарасов не стал спрашивать, уверена ли я. Просто взял лупу и склонился над листом.
Прошла минута. Две.
– Странно, – пробормотал он наконец.
Моё сердце дёрнулось.
– Что?
– Подпись. Нажим слишком равномерный. Как будто человек очень старался.
Я не поняла.
– Мой дед был педантом. Он всегда старался.
– Нет, – Тарасов покачал головой. – Вы не поняли. Когда человек пишет свою подпись всю жизнь, он не старается. Рука делает это автоматически. А здесь – усилие. Как будто кто-то копировал.
Он поднял голову и посмотрел на меня.
– Расскажите про вашего деда. Как он подписывал документы?
И я рассказала.
Про ручку с золотым пером. Про прадеда, который привёз её из Берлина в сорок пятом году. Про дедушку, который получил её в наследство и подписал ею свой первый диплом инженера. Шестьдесят лет он не расставался с этой ручкой.
– За всё это время он ни разу не подписал ни один важный документ иначе, – сказала я. – Ни один. Ни паспорт, ни доверенность, ни договор на дом. Только этой ручкой.
Тарасов молчал.
– Перо у неё с характерным изгибом, – продолжала я. – Линия получается неровной толщины. Это видно, если присмотреться.
Он снова склонился над листом. Потом достал из ящика какой-то прибор – то ли микроскоп, то ли увеличитель, я не разбиралась.
Прошло ещё несколько минут.
– Вам нужен оригинал завещания, – сказал он. – И другие документы с подписью деда. Для сравнения.
– Оригинал у нотариуса. Я могу запросить заверенную копию как наследник по закону. Если откажут – через суд.
– Хорошо. – Он сделал паузу. – И ещё. Вам нужно найти эту ручку.
– Зачем?
– Чернила. Если ручка сохранилась с теми же чернилами – это дополнительное доказательство. Мы сравним состав.
Я кивнула. Я уже знала, что буду делать дальше.
Через несколько дней нотариус выдал мне заверенную копию завещания. Как наследник по закону я имела право запросить документы. Ещё я собрала все бумаги с дедовой подписью, какие нашла дома: договор дарения квартиры, доверенность на машину, даже старые квитанции с его росчерком.
Всё это легло на стол Тарасова.
***
Лилия встретила меня настороженно. Она уже начала продавать имущество – я узнала от соседей, что на участок приезжали покупатели. Торопилась. Видимо, чувствовала, что время работает против неё.
– Зачем ты здесь? – спросила она с порога.
– Хочу забрать вещи деда. Фотографии, его медали. То, что не имеет материальной ценности.
Она помедлила. Потом пожала плечами и пропустила меня в дом.
Я поднялась в кабинет. Всё было на месте – книжные полки, письменный стол, кресло у окна. Только пахло иначе. Лилиными духами. И ещё чем-то сладким, приторным.
Я открыла верхний ящик стола.
Ручки не было.
Я проверила все ящики. Полки. Шкаф в спальне. Комод в прихожей.
Ручки не было нигде.
– Ты что-то ищешь? – Лилия стояла в дверях кабинета, скрестив руки на груди.
– Дедову ручку. Ту, с золотым пером.
Она моргнула. Быстро, почти незаметно. Я бы не заметила, если бы не смотрела.
– Не знаю, о чём ты. У Гриши было много ручек.
– Эта была одна. Он ею всё подписывал. Ты жила с ним пять лет – не могла не видеть.
– Может, потерялась. Или он сам куда-то дел. Перед смертью он уже плохо соображал.
Враньё. Дед до последнего дня был в ясном уме. Это я знала точно – мы разговаривали за неделю до его смерти.
Я посмотрела на неё. Плечи чуть развёрнуты назад. Подбородок приподнят. Я привыкла держаться так – это помогало не показывать страх. Сейчас я использовала это, чтобы не показать ярость.
– Может быть, – сказала я спокойно.
Я забрала фотографии и ушла.
На улице я остановилась и выдохнула. Конец ноября, холодный ветер бил в лицо. Осталось меньше пяти месяцев до конца срока. Нужно было действовать быстрее.
***
В начале декабря Тарасов позвонил.
– Приезжайте. Есть результаты.
Я бросила работу и поехала. В метро не могла усидеть на месте – то вставала, то садилась. Пассажиры косились.
Тарасов разложил на столе несколько листов. Завещание. Доверенность на продажу машины – дед выписывал её три года назад. Договор дарения – он подарил мне квартиру бабушки, когда мне исполнилось двадцать пять. И ещё несколько бумаг с его подписью.
– Смотрите, – Тарасов указал на подписи. – Вот доверенность. Вот договор. Видите характер линии?
Я присмотрелась. Линии были неровные – где-то толще, где-то тоньше. Как будто перо то нажимало сильнее, то отпускало.
– А теперь – завещание.
Линия была ровной. Одинаковой толщины по всей длине. Я видела это даже без лупы.
– Это шариковая ручка, – сказал Тарасов. – Обычная. Синяя паста. Не чернила для перьевых ручек. Я провёл спектральный анализ – состав красителя совершенно другой.
Я выдохнула. Воздух вышел из груди, будто я задерживала его неделю.
– И это не всё, – продолжил он. – Нажим. Ваш дед держал ручку под определённым углом – у него была своя манера, выработанная за десятилетия. Это видно по всем документам. Кто-то, кто подписывал это завещание, держал ручку иначе. Угол наклона другой. Распределение давления другое. И ещё – скорость письма. Ваш дед писал быстро, уверенно. А здесь – медленно, осторожно. Как человек, который срисовывает.
– Кто-то подделал его подпись.
– Да. И этот кто-то не знал про перьевую ручку. Или знал, но не придал значения. Решил, что подпись – это просто рисунок. А подпись – это привычка. Мышечная память. Инструмент.
Я сжала руки в кулаки. Пальцы побелели.
– Этого достаточно для суда?
– Достаточно для официальной почерковедческой экспертизы. Суд назначит свою, независимую. Но я готов выступить как специалист. И я уверен – любой квалифицированный эксперт придёт к тем же выводам.
Я кивнула. В горле стоял ком.
– Спасибо.
– Не за что. – Он помолчал. – Найдите ручку. Это будет последний гвоздь.
***
Перед Новым годом я пришла к Лилии с результатами. Без звонка, без предупреждения. Просто приехала и позвонила в дверь.
Она открыла и сразу поняла – что-то не так. Я видела, как дрогнули её губы. Как сузились зрачки.
– Полина? Что тебе ещё нужно?
Я протянула ей папку.
– Экспертиза подписи. Завещание подписано шариковой ручкой. Дед никогда не использовал шариковые ручки для важных документов. Никогда. За шестьдесят лет – ни разу.
Лилия побледнела. Загар давно сошёл – декабрь, какой солярий. Лицо стало серым, осунувшимся.
– Это ничего не доказывает. Может, он в тот день не нашёл свою ручку.
– Не нашёл ручку, которая всегда лежала в верхнем ящике стола? Ручку, которую он хранил как святыню?
– Ты не можешь знать...
– Могу. Я была рядом, когда он подписывал настоящее завещание. В августе. За месяц до смерти. Он достал ручку из того же ящика, где она лежала всегда. Подписал. При мне.
Лилия отступила на шаг.
– Нажим другой, – продолжала я. – Угол другой. Скорость другая. Чернила другие. Подпись поддельная. Экспертиза это подтвердит в суде. Любая экспертиза.
Она молчала. Стояла в дверях и молчала, вцепившись пальцами в косяк.
– Где ручка, Лилия?
– Какая ручка?
– Та самая. С золотым пером. Ты её спрятала.
– Я не...
– Ты спрятала её, потому что знала: если её найдут, станет ясно, что дед не мог подписать завещание шариковой. Он бы никогда. Ты жила с ним пять лет – ты должна была это понимать. Но ты не поняла. Ты думала, что подпись – это просто закорючка.
Лилия вдруг дёрнулась. Лицо исказилось – губы задрожали, глаза заблестели.
– Я нашла черновик! – выкрикнула она. – Понимаешь? Он собирался оставить тебе всё! Всё! А я что – пять лет впустую? Пять лет я меняла ему памперсы, кормила с ложечки, терпела его бред про войну, про эту проклятую ручку! Пять лет я не спала ночами, когда ему становилось плохо! И что – всё тебе? Ты приезжала раз в неделю, варила борщ, улыбалась – и всё тебе?!
Она задыхалась. На глазах выступили слёзы. Потекли по щекам, размазывая остатки туши.
– Я заслужила это, – прошептала она. – Заслужила. Я отдала ему пять лет жизни. Пять лет!
Я смотрела на неё. Внутри что-то оборвалось.
Пять лет она ухаживала за дедом. Это правда. Пять лет меняла ему бельё, следила за лекарствами, вызывала врачей среди ночи. Она была рядом каждый день. Я – раз в неделю.
Но дед сам решил. Сам выбрал. Он любил меня с детства. Он помнил, как я сидела у его ног и слушала истории. Как держала эту ручку в руках, когда мне было шесть, и он учил меня писать своё имя. Лилия ухаживала за его телом. Я была частью его жизни.
И она украла его выбор.
– Где ручка? – повторила я.
Лилия закрыла лицо руками. Плечи затряслись.
– Я хотела выбросить. Правда хотела. Но не смогла. Она же старинная. Золотая. Рука не поднялась.
Даже воровка не смогла уничтожить то, что было свято для деда.
– Где?
– В шкатулке. В спальне. Под бельём.
Я поднялась в спальню. Открыла шкаф. Под стопкой постельного белья лежала деревянная шкатулка с инкрустацией – бабушкина, я помнила её с детства.
Внутри, завёрнутая в бархатную тряпочку, лежала ручка. Золотой корпус. Гравировка Г.С.
Я взяла её в руки. Пальцы дрожали.
***
Сейчас середина января. Я подала иск об оспаривании завещания неделю назад. Документы приняты, заседание назначено на февраль.
Тарасов передал в суд своё заключение. Ручку я отдала на экспертизу – чернила совпали с теми, что дед использовал всегда. Синие, на водной основе, с характерным химическим составом. В завещании – обычная шариковая паста.
Три независимых эксперта. Три одинаковых вывода. Подпись на завещании выполнена не Григорием Савельевым.
Лилия наняла адвоката. Пытается доказать, что дед мог подписать документ любой ручкой, какая была под рукой. Что это его право. Что экспертиза ничего не доказывает.
Но я знаю правду. И эксперты знают. И судья увидит.
Вчера я снова была в дедовом доме. Лилия ещё живёт там – до решения суда её нельзя выселить. Она впустила меня молча, даже не спросила зачем. Просто отошла в сторону.
Я поднялась в кабинет. Села за его стол. Провела ладонью по столешнице – тёплое дерево, отполированное годами.
Ручка лежала у меня дома. В ящике моего стола. Дожидалась.
На полке стояла фотография – дед, молодой ещё, держит на руках маленькую девочку. Меня. Мне там года три. Я улыбаюсь, а он смотрит на меня так, будто я – самое важное в его жизни.
Может, так и было.
«Эта ручка – память поколений».
Скоро суд. Скоро всё закончится.
А потом я возьму эту ручку. Обмакну перо в чернильницу. И подпишу документы на дом – размашисто, с длинным хвостом у последней буквы.
Теперь и моя память тоже.